прим: «хэнди» это маленький карманный телефон с фотоаппаратом и массой прочих глупостей не для звонка по телефону



Параноя: если сейчас ситуация как в тридцатых шансов выжить с хэнду местонахождение которого локализировать, интернет с файсойбукой куда нужно телефон имя фамилия год рождения во что веришь и где живешь — нет никаких шансов выжить, никаких шансов подделать паспорт и фото, никаких шансов когда всем куда и с кем телефонировался всё будет исслевдованно за пять минут интересующимися заведениями, никаих шансов твоей автомономии, никто не хочет вашу автономию, только жить на зло им под мостом, но нельзя же отказаться от комфорта кресла интернета телефона, вот только с наслаждением разломать хэнди, оторвать его глупый экранчик всё равно на котором ничего не видно и ничего не понятно, буд-то какие-то для муравьёв или для ещё более крошечных блох делать фотографии!!!! и слушать барабаны английских подростков!!! и ювелирно маленькими кнопками для пальцев часовщика с лупой во впадине глаза чтоб позвонить кому-нибудь ради пар слов какой-нибудь чуши, чтоб тут же высшие службы до твоей смерти запомнили и этот телефонный звонок на всякий экстремальный случай тераризма рассмзма и чего там ешё вы выдумаете и вам не дам я на это никаго права, никакого право на меня — я с наслаждением выламываю железки мз пластмассы хэнди чтоб прибору было больно и обидно, чтоб напрасно было б старание рабочих тайваня или китая и напрасно забота обо мне дарителя — напрасно!!! так всем вам! в помойку! за то что не могу обойтись ежедневнего чтения газеты и экономлю на это в интернете, в котором вся литература не понятно для чтения какими механизмами без запаха переплёта и шелеста страниц для онанистов как я, вот счас выковорю ещё кнопки хэнди, чтоб всем показать как ненавижу пластмассу и стекляную одежду всей наши жизни домов и бетон, счас каблуком по остаткам хэнди! спасибо за подарок!! так ведь изгадить подарками день рождение! то дигитальный фотоаппарат бить кирпичом то — мобильный телефон непонятно на что! ненавижу!

Хрен его знает, отчего я проснулся ночью? все лампочки перегорели, пишу в полной темноте, клавиатуру не вижу, под потолком я не держу никакого света, у меня только настольная лампа, чтоб сны могли бы жить за густыми тенями углов комнаты, утаились бы страхи — я объяснял так однажды жене а потом ребёнку. Вспомнил теперь потому что вчера опять проезжал мимо дома в котором мы когда-то с женой ходили на курсы гимнастики беременных, нас учили интимностям языка плода в животе, женщинам обходиться со схватками, болями, уметь давить животом при родах.

Нам мешало в кровати её брюхо, я ложился спать на пол в другой комнате, не умел заснуть если жену не обнять, прислушивался к её дыханию во тьме за открытыми к ней дверьми, незаметно для себя проваливался в сновидение.

Я был свидетелем рождения дитя: между моих ног раскорячившись сидела жена, я давил руками на её брюхо в надежде так помочь ей тужиться. Мы с ней очень потели, а она ещё тёрла затылком по моей груди и кричала. За её коленами, прикрытых простынью, я видел глаза врача над зелёной салфеткой на его лице. Женщины кругом, тоже в зелёных халатах, вдруг с тряпками захлопотали у врача, завоняло, жена округлив глаза подняла их ко мне и прошетала, что она обосралась. Но тут же она задёргалась выгнула спину, взревела по зверинному. У врача появились в руках инструменты совершенно воспалённого блеска, по тому как над чем-то очень старался врач, работа у него была физически тяжелая. Но ничего не получалось — жена затихла, я испугался даже животом. Врач говорил, что надо резать. Женщина в зелёном халате возилась с резиновым жгутом, шприцем и локтём моей жены. По мере того как поршень гнал вещество в вену, у меня в глотке что-то горячее и сладкое поднялось в голову, хотя вкалывали при этом в вену не мою, но жены. Она тогда опять открыла глаза, посмотрела на меня удивлённо, а у её колен я различил такой скрежущий щелчёк как у ножниц у которых сходятся клинки перед разрезом. Она ужасно поморщилась, приоткрыла рот закричать, но из-за её колен, из-за простыни, на руках врача возникло что-то грязное в крови, в слизи что-ли, кусок чего-то, которого смачно с размаху врач шлёпнул ладонью, раздался жалобный взвизг, и всё сочащееся мясо плюхнулось перед нами на грудь жены, чтоб от туда между сисек жены вдруг маленькие голубые глазки посмотрели на нас, а я разглядел бы пару длиных волосиков на мятом, чёрном как засохшая груша черепе. Тут это существо медсёстры опять взяли на руки — он оказался продолжением длинного жёлтого шланга вьющегося куда-то к коленам жены. Мне дали ножницы, чтоб это разрезать, я почувствовал общее неизвестно к чему относящееся торжество зрителей вокруг. Конечно я перерезал шнур, а врач этак ловко завязал из пуповины узелок на пузе орущего без перерыва существа, и оно стало нашим дитём. Жена попросила показать ей наконец что-то же из неё вылезло, но что именно вылезло мы так и не поняли. Тут произошла заминка с ожиданем „Mutterkuchen“ как называется этот напоследок по русски я не знаю. Медсёстры вытащили из внутреностей промежья жены ещё какую-то коричневатую мокрую лепёшку со шлангом от него, бывшего пуповиной, в тазик из нержавеющей стали положили это странное и в крови. Ребёнка унесли мыть, а жена хотела пойти в нужник, сил у неё на это, нам показалось, достаточно, слезла со своего трона, после я тоже; подерживал жену. Она вдруг обмякла, я её почти уронил, она обмочилась, мы сели с ней в лужу на кафель пола. Жена вспомнила то как год назад мы никак не могли решить кто из нас забеременеет и тогда остановились на том, что рожать станет она. Сказала теперь, что лучше было б по-другому: чтоб она вынашивала, а рожал бы я. Я ответил : „ теперь-то уже поздно». Я всегда говорил правду и только из-за этого мы с ней расстались.

С две недели назад я был сново на Пульсштрассе, куда нас отвезли в ещё одну больницу через день после родов, когда поднялась у младенца температура. Здесь положили его в стеклянный аквариум с пластмасовыми трубками к нему, термомертом и множеством циферблатов разных приборов. Мы целую неделю сидели с утра до ночи у аквариума с нашим дитя, и искали какой же речью станет изъясняться ребёнок, раз здесь у каждого своя muttersprache.

Я хотел через Пульсштрассе проехать на задворки дворцового парка Шарлотенбурга, мимо той больницы. И вот здание выселено, всё запущено, руины почти, через камень крыльца растёт уже берёзка.

Приходится пользоваться такой нелепостью как мел и чёрная доска найденные у старьёвщика, чтоб надо мной теперь смеялись надзиратели. Удалось бы купить устройства сто летней давности с клавиатурой письма электрическими сигналами взывающих буквы на экране или уж просто пишущую машинку! Честное слово! В распоряжении написанному всегда лишь 50 квадратных сантиметров чёрной доски, 20 строк почерка, я стираю всё тряпкой сразу для места новой записи. Мне нет никакой возможности заставить Вас понять ощущение часа побудившего меня в найденной моим вдохновением метафоре построить новые союзы вещей и предметов — того, ради чего умирает художник.

Чувство моей вины вынесенное когда-то на решение суда, истратило во мне сочинение, приговор омертвляет каждодневность —единственная обязанность жить. Моей тюрьмой однокомнатная квартира, пособие в размере на необходимые продукты жизни, формальный надзор, отсутствие занятия, иногда посещаю близких, отмечаюсь в учреждении надзора. Надеюсь при смене правительственного кабинета, при новом рассмотрении дела, будет постановлена моя смерть и издание романа. Бесчисленные века жду новый приговор, чтобы забыть выросший во мне роман, издательство которого овеществилось бы официальным приговором, казнью, освобождением смертью.

От очередной экспертизы перед судом я ожидаю утверждение безопасности сочинения и наконец-то умереть. Тогда близкие и родственники станут избранны раствором моего текста: в уксусе разведут мозг покойного, обнаружат среди химических ингредиентов серого вещества остатки романа моей жизни. В экстракте они найдут объяснение слов „бумага“, „карандаш“, „алфавит“, „шрифт“ - совсем непредставимые обывателю предметы и понятия. Им непредставим Мир вне эссенций светописи рекламы, вытяжек влаги из мозгов корреспондентов статей газет, жидкостей бальзамов литературы во флаконах на полках библиотек.

Нам осуждёным делать нечего, сидим часто в саду распивочной напротив портала трангресатора. Разъедаем наше одиночество тоской по снятию с нас запрета путешествий. Нормальный человек сейчас на почте набирает код трансгресатора, тутже оказывается за сотни и тысячи километров от дома в новом городе или на модном курорте. Некому заметить расстояние между дверью кабины почты и дверью распахнутой точке цели его стремления — пляж или гостиница выбранные из перечислений кодов населённых пунктов — этакая настойка мечты путешествий, которая за немедленным овеществлением при нажатии кнопки, сразу прокисает. На берегу моря отдыхающие потом освежают себя дешёвым пойлом какого-нибудь чтива, повсюду валяются на берегу моря жестянки опорожнёных консервов современной культуры.

Наш круг — это осуждёные по политическим делам, лишёные права на смерть из страха Государства отравить современников завещаниями лиц определёных законом. Прочие граждане лиц не имеют.

Один из нас, например, обрёл лицо несгибаемого взгляда буравящих глаза на экскрименты беднейшей части населения, когда говно собрал с целью посылки депутатам верховного Совета с петицией требования улучшить материальное положение пролетариата. При этом оказалось что Комитет Тайных Дел сам постоянно анализирует содержание выгребных ям общественных туалетов для охвата умонастроений граждан. В-г по своей наивности послал в Суд запрос на разрешение смерти и издания монографии c темой социологического исследования. Разумеется В-гу отказали в смерти, теперь он с нами ждёт нового заседания Совета.

Пока Цензор разливает по кружкам пиво, а Революционер долго проводит взглядом каждого прохожего до двери портала трансгресатора, я зачарованно слежу за производством мной записи мелом на чёрной поверхности доски. Я выведу теперь из темноты моего труда слово имени : „Чистописание“ или — „Урок чистописания“ . Х-т, назвываемый мной Цензором потому что он на самом деле был цензором суда, который по-рассеяности допустил смерть совершенно скандального автора с последствием чего его опубликовали, Х-т сказал, что, если повезёт мне умереть, то ответвественные лица не смогут из патоки моего сочинения выделить написанное мелом, если не приложу к тому Имя. Цензор совершенно прав! „Урок Чистописания“.

Меня обделила судьба признанием, мне не довелось умереть, вместо того полное извращения моего романа. Роман должен был содержать историю бессмертной любви. Суд отказал мне в смерти — это лишает меня непроизвольной эрекции, раньше побуждаемой струями тёплого ветра осени или весны. С тех пор как вынесен приговор я стал импотент от первого утреннего мочеиспускания вплоть отхода ко сну ночью. Если всё-таки когда-нибудь окажется что мозг моего трупа растворят в реагентах, чтоб выделить из него моё сочинения, рассказа о любви там больше не найдётся.

Цензор: в двадцатом веке были комунисты фашисты были идеологии была литература чтоб быть за или против, теперь идеология за нашими плечами оставлена в тёмном мире двадцатого века, нам больше не нужны ни темы ни сюжеты, у нас нет литературы, никой изящной словесности, мы смотрим кино взвешаные в молекулах растворов из вытяжек мозгов творческих граждан.

наклонностями
к физическому труду ,
вместо того я стал архивариусом Учреждения Земельного Кадастра,

Цензор окунает в пиво таблеку газеты. Тонким дымом растворяются новости дня. Я убеждён, что в пиво давно уже растворяют пропаганду счастья, наперекор закону частоты напитка.
здесь попробую опять нацарапать 20 строков мелом, уместить в них мой роман

Мой роман:
На Мерингдамме в кнайпе очень давно, в самому тёмном углу моего черепа я различаю изящный силуэт не-европейца, вспоминаю сейчас моё очарование близостью к природе джунглей его прошлой Родины: гибкое сильное тело в сопровождении отчётливого голоса контрабасса уличных музыкантов в тот момент забрёдших в кнайпе, позволившим мулату быть естественным в противоестественности любого движения его тела истекающего из прихоти в руку с литровым фасом пива взвешивающего надо мной в волнении ритма джаза обняты мы были странным танцем над всем тем шумным хаосом пивнухи словно нам незнакомы силы тяжести, в самом деле пока я продолжал сидеть за столом, сворачивал сигаретку, качался пьяный запрокинув голову к мулату смотрел в его глаза во взгляде их разглядеть судьбу всех его африканских предков, в производстве чего вдруг он склонился ко мне в хохоте грохувшим меня по ушам: „у тебя что со штанами?!“ - затем увидел я что у меня дымят порты в шагу: когда-то в рассеяном увлечении мужчиной уронил на себя уголь с сигареты — мулат выплеснул тут-же мне на чреслы пиво из кружки в громогласном веселье и тут омерзительно липкий холод просочился мне под седалище: „ давай стаскивай сейчас“ - сказал теперь он по-немецки, раз мы с ним выяснили как английский мне чужд также как и его африка, видел — на секунду он открытыл ко мне руки с розовыми, нежно розовыми ладошками и спрятал от меня такую розовую нежность, сразу схватил штанины тянуть на себя, я, скинув сандалии, голой ступнёй тогда упёрся в его межножье утвердить спасение меня от пожара, который потом так совсем не внезапно разгорелся в фольсфагане пассате 2084 года постройки по дороге к нему в халупу в Мэркишес фиртель 15 этажа над лесами под небом, где мы с удовольствием вспоминали, как он меня без штанов вёл за руку по Мерингдамму в высокоинтеллектуальной беседе на тему о исторической базе демократии Западной Германии.

очень много лет назад, когда никаких мобильный телефонов не было в помине, только в кино о „войнах среди звёзд“ капитаны межпланетарных кораблей имели при себе некий „комуникатор“, я оказался ночью где-то у въезда на автобан невдалеке от Нюрнберга по дороге автостопом на Берлин, в надежде что меня кто-нибудь подхватит до Хофа по крайней мере или Хермсдорфер-крёйц, где мне надо перенять грузовик, гнать потом обратно 2,000 км к парому в Бриндизи; увидел без огней на обочине безо всех правил машину с водителем за рулём, которому постучал в окно, узнать не возьмёт-ли он меня подбросить хотя б до ближайшего паркплатца на автобане, на что тот сказал, у него, мол, всё сломалось, нет ни света, ни зажигания, а мне было странно, ведь даже идиоту ясно искать сразу предохранители и тогда водитель той машины принялся чиркать спичками посвятить мне под рулевой колонкой щиток с предохранителями, где я обнаружил один из них перегоревший, безо всяких слов, с неким даже призрением к поставленной задачи, достал из кармана пачку сигарет, в золотце упаковки завернул предохранитель, поставил его на место, от чего машина завелась, загорелись фары, и за такое благодеяние от меня, дОлжно было бы теперь ему везти меня до самого Байройта по крайней мере, но немец оказался страшно обижен, потому что машину так чинить нельзя, надо устранить причину поломки, раз где-то наверно замкнулось в эллектрическом хозяйстве автомобиля, а я что сделал с предохранителем приведёт всё только к пожару, лучше, мол, я должен остаться у его машины на дороге, а он пойдёт в деревню звонить в АДЭЦ — сервис клуба автомобилистов — и вызовёт сюда ремонтников.

Hans Graf von Lehnsdorff „Ost-preussisches Tagebuch“: много лет спустя я читал на 134 странице издания от 1967 года (Bierdestein Verlag, München) дневника событий последних месяцев войны и переживаний врача из Кёнигсберга, который после подробных рассказов о вступлении русских в Пруссию, ужасы, тяготы и плен или бегство населения, наконец характеризует победителей в описании наблюдаемой за их жизнью привычке мгновенно находить решение любой проблемы, как например, чтобы проложить эллектрическую проводку солдаты выстрелом продыравливают стёкло окна, и „для них существует только настоящий момент, которому должно всё служить, без внимания что сейчас они разрушат могущее им понадобиться в момент следующий “ (Für sie existiert nur der allernächste Augenblick. Dem muß alles dienen, ganz gleich, ob das, was dabei ruinieren, ihnen schon in der nächster Minute dringend fehlt); и чуть ниже Hans Graf von Lehnsdorff написал, что людей у русских за ненадобностью выбрасывают, а вместо того заменяют новыми „mit denen Tanz von neuem losgeht“, и в этом для меня основное различие в менталитетах, о чём проносилось у меня в голове вчера во время разговорца при котором недавно приехвшая с той стороны русская женщина рассказывала нам о обычаях уличного движения в России (бывшей СССР).

ах вот и париж — бесчеловечен и отвратителен, лавка старьёвщика и кунсткамера, всё потасканно повторением историй, истоптанно туристами, город поношеный бездушной суетой зрения, улицы озвученные тараборщиной экскурсоводов. Редкая зелень, не говоря уж о лесах, никакой ни вчём свежести между  пыльной охрой кварталов. На загонах за чугунными решётками, травы за стадами пасущихся под солнышком парижане. Они так ненавидят живое и настоящее, что даже все деревья тщательно подстригивают, чтоб растения смотрелись рукотоворными кубами, которых симетрия не смогла бы быть взъерошена ни ветром ни погодами..Все дома изуродованны роскошью  пены лепнины схваченной кружевными лентами чёрных решёток. На улицах настоящими парижане смышлённые негры, или вальяжно расхаживающие арабы окружённые толи бабами в черных халатах, толи просто человеко-подобных сущевствами принадлежащих их черным обмотками по глаза. Но иногда и встречаешь французов в хаосе морщинок их лиц, их извечного самодовольства. Сутолока авто в узких улицах, ничем кроме прихоти не регулированных, где ездят от одного развлечения к развлечению другому. Я уже давно для себя определил, что есть на свете города, которые возникли для того чтобы в них приехать и покончить жизнь самоубийством, повеститься, например, в Набережных Челнах, или в каком-нибудь номмере отеля в Schönebeck (Elbe) принять яд, и последний взгляд посвятить створу невзрачной серой улицы, прежде чем сдохнуть.И ли застрелиться на эспланаде у Рейна в Дюссельдорфе на глазах perfeckt gepflegte прадной публике, устроив для них мою смерть как белестящий перформанс, описание которого вечность найдёт на первой странице бульварного листка мелким шрифтом мимо фото голой дивицы.  Или есть города построенны только ради иллюстрированных путиводителей на мелованной скользкой бумаге, приезжего довести до безумия, или унылой меланхолии, чтоб засадить человека за решётки жёлтого дома, или пристрелить в его буйстве.  По своему желанию, добровольно, здоровый человек Париж или Ленинград (Санкт-Питербург) не посещает. Лишь если из-за малодушия никак нельзя повеситься, то тогда, конечно — езжайте в Париж, езжайте в Набрежные Челны.  В Париже даже есть Эйфелева башня с которой так приятно броситься вниз, разбиться в лепёшку наверняка без долгих мучений, оставить за спиной муку уродство этого бездушного Парижа, город лени и самоубийства, один из самых первых мест на земле, где жить нельзя, просто исклбчается, только повеситься.

Ещё прелестный сюжет:
господин N под вечер его жизни развлекается на пенсии чтением жж и даже сам иногда что-то тут пишет
встречает в интернете дневник некой молодой женщины и почему-то он так расположился сердцем к незнакомце, вернеее — к её рассказам о себе, что прям готов влюбиться
вдруг  увидев здесь вывешеный ею портрет, охватывает господина N ужас. Фото изображает туристку на фоне надгробий какого-то кладбища.  Господин N рассматривает детали картинки, увеличивает изображение, читает на одном из надгробий в глубине, в тени — своё имя и дату того дня, когда устроил у себя интернет да тутже взялся за чтение жж. Потом смотрит в лицо незнакомки, Господин N узнаёт своё собственное лицо, как если бы это его следующее за смертью перевоплащение.
Господин N указывает  на экране компьютера кнопку SHUT DOWN, всё выключается.
Несколько месяцев квартиросъёмщик за жильё не переводит деньги.  Домовладелец с пОнятыми и полицией вскрывает апортмент господина N.
В креслах у окна тело уже в стадии разложения.
Незнакомка принимает от некоего любезного господина N до сих пор коментария к её записям в ЖЖ.

мне прямо стыдно о себе интересного писать, не по-филосовски и нескромно говорить о моём времяпрепровождении, мне самому скучно, писать о этом ненужно, вот разве что только рассказать как я пятнадцать лет хожу в один и тотже магазин за покупками к обеду, покупаю какой-нибудь замороженный меню, может для разнообразия какой-нибудь полуфабрикат, хожу все эти года одной и той же улицей мимо парихмахерской и там ОНА всегда, каждый день — ОНА, и встретить ЕЁ мне всегда тепло на сердце, а если вдруг ЕЁ там не станет, то осиротею, значит ещё-то что-то опять ушло из моей жизни, ведь ОНА меня видела во всех моих любовях к тем или иным, мимо неё ходил я с собакой гулять, или спешил к метро с кем-нибудь под-ручку, или дитя держал за руку, а теперь он вырос, здесь ко мне в гости он почти никогда заглядывает,  раньше ходили всегда с ним одной и тойже улицей, я встречаю всегда теже самые пешеходы, и за пятнадцать лет уже даже кто-то умёр, например вся семья Кёллер — я вёл для их семьи процесс о налогах в суде — сначало их сын умер,   этакий двадцатилетний ухарь и пьяница, приходил домой под час ночи и был очень буйный, а потом случилось у него что-то с головой, домоуправица вызвала врача, прямо на улице, где увидела сына Кёллера — он валялся на мостовой, думала сначала что он пьяный, не сказать не двинуться он не мог, и вином от него не пахло, забрала его „скорая помощь“, а потом он не вернулся из больницы, умер, затем его мать тоже умерла месяца через два, от горя или на самом деле у неё был, оказывается, рак серьёзного органа, однажды о чём перед своей смертью говорил мне херр Кёллер, бухгалтер, такой невзрачный безцветным голосом со мной всегда здоровался, мы всегда жаловались с ним на погоду, если не рассказывали друг-другу о чём прочитали в газетах, совсем худой и лицом серый херр Кёллер когда я встречал его всякий раз в очереди к кассе во всём то-же магазине, где я покупаю полуфубрикаты или какие-нибудь консервы для обеда каждый день, потому что у меня нет холодильника, холодильник потому что всегда воняет сразу дерьмом, всякая вкуснотища в холодильники тоже начинает вонять дерьмом, поэтому у меня нет холодильника, я лучше пойду покушать в кафешку на всё-той же улице, в этой кафешки мы часто завтракали с женой перед тем, как отправиться каждому из нас на работу,  там где напротив НЕЁ — у парикмахерской, ОНА смотрит на меня пятнадцать лет каждый день и всегда молчит, а я пью кофе за столиком кофе и смотрю на НЕЁ, я тоже всегда молчу, молча замечаю года на улице в состарившихся лицах знакомых прохожих, года на ЕЁ лице снаружи — разводы дождей по щекам,  всё тот же совершенно открытый ЕЁ взгляд, даже сказал бы — циничный ЕЁ взгляд, и я думаю сколько же ей на самом деле теперь лет, если ЕЁ тогда — пятнадцать лет назад — сфотографировали для причёсок парикмахерской, тогда она ведь была уже под тридцать, но, впрочем, возраст у женщин определить лишь по колличеству детей или мужей, или ходят у них дети уже в школу и в который класс, так что ОНА вечно для меня под-тридцать, с этакой ухмылкой затаёной сжатой в щелью устами, чтоб мне ничего не сказать, никогда, до самой моей смерти я не узнаю, от чего же она так ухмыляется

мой приятель нашёл себе домик наконец после долгих лет поисков, сломал себе глаза совсем в проводах времени за компьютером, которого совершенно ненавидит как символ отвращения человечества от природы, после тысячи километров поездок наших с ним на мопеде по берлинщине — не существующей как административная единица, принадлежа только самой себе ограниченная со всех сторон Бранденбургом, значит — лазали по бранденбурщине со всеми её густыми лесами, лугами и озёрами, где должен там наверно прятаться домик выставленный для продажи, что было, конечно, во многом лишь поводом наших многодневных путешествий начинавшихся всякий раз с с того, что въехав в природу мы остановиливались ради чашки чая приготовленном на бензиновым компактном примусе, а мой приятель вставал на колени у какой-нибудь сосны или бука обнять ствол и возгласить: Мои братья! Мои сёстры! - имея ввиду обозначить растениям земли его любовь к флоре и фауне. Тогда возникло во мне страшное подозрение.

Домик он купил, но разведясь с женой, которая двадцать пять лет тому назад была замужем за меня, теперь должен он в погашение долга ей за двадцать пять лет супружества отдать женщине этот домик, предназначеный оказаться шалашом и дворцом счастья русской женщины взимновлюбшейся с мужчиной из джамайки, чёрной кожей боящейся — как ни странно для негра — солнца, из-за болезни названной ужасным словом „меланин“, собравшийся в глубокой тени бранденбургского леса среди трёх построек на дачном участке сокрытся от вредящих здоровью тела лучей светила.

Единственный из трёх зданий на дачном участке мог быть достоин подобного обозначения лишь нужник сложенный из кирпича оборудованный отоплением и выложенн во внутреннем покое зелёным грубой шерстью ковром вокруг блестящей белезны унитаза таким образом, что всё устройство производило впечатления некой капелы предназначенной религиозному отправлению каких-либо религиозных обрядов, если принять во внимание привычку женщины — которой двадцать пять лет тому назад я был мужем до того как она стала женой моего приятеля и после двадцати пяти лет с ним сожительства, наконец, скорпостижно влюбилась в джамайского мужчины — при уединении в отхожем месте часами музицировать на кларинете в память её давнего романтического приключения с уличным музыкантом из южный америки, какого-то перуанского потомка теночитлана и ацтеков.

Именно тут подтвердилось моё подозрение, что я против воли попал в среду адептов новой религии, если вспомнить моего очень близкого знакомого всю его жизнь не могущего отправиться в сортир погадить не взяв с собой гитару для долгих упражнений, или там пока какал экзерсировал вокал своего баритона, в который двадцать пять лет тому назад однажды тоже была влюблена женщина — моя бывшая жена ставшая впоследствии женой моего другого приятеля купившего теперь домик в лесу с капитальным зданием туалета, где было бы ему подходяще уединяться читать книги на иностранных языках во время испражнения, что являлось обычаем его хозяйства с женой, которая, как я сказал, моя бывшая супруга некогда влюблённая сначало до него в певца — ещё одного моего очень близкого знакомого, потом — её романтическая страсть к теночитлану.

Ещё я знал женщину Франции, которая была по-случаю тоже моя жена, до тех пор пока со мной не развелась не могущая пойти в туалет ради серьёзного дела без того чтобы не взять с собой чашку горячего кофе, если у меня есть вдохновение посвятить себя в это время завтраку нашего с ней ребёнка, помятуя перечисленные обстоятельства открылось мне тогда содержание той таинственной новой религии, о чем я здесь благосклонному читателю ответственных органов сразу хочу донести следующее:

все пречисленные мной члены тайной реллигиозной организации называют себя „зелёными“ специально на немецком языке

сутью их веры состоит убеждение в том, что процесс деффикации является отправления религиозного обряда имеющий смыслом отдать природе всё что они от природы взяли толи в виде еды, толи в виде еды духовной

указанные здесь в моём вам конфедициальном сообщении персоны, преследуют целью природу избавить совсем от присутствия в ней человека, поскольку даже в момент религиозного обряда испражнения, человек выпускает из себя не только взятое от природы, но и Цэ-О-Два, которое отравит всю среду потомству — то есть — предмет их идеальных забот

для достижения высше указаной цели они все готовы проводить самые решительные акции
как то
запретить совсем дышать, а если такое невозможно, именно в специальном для того скафандре, какового пока нет, то, значит, каждый должен платить налог за каждый выдох помноженым на ноздри и прочие отверстия человеческого тела в привес к значительной сумме страховки за непосредственные последвствия скорпостижной от того смерти

запретить совсем ездить автомобильным транспортом

Я очень прошу ответственных лиц государства посвятить должное внимание на сообщёные мною здесь факты, и готов служить вам свидетелем в случае возбуждения судебного преследования приведённых здесь мною персон

пры вынесении им высшего приговора я готов ревностным образом организовать демонстрации трудящихся в поддержку суда над врагами человечества

С уважением и почтением
а

 Это просто сплошные медовые слюни  ой-ой-ой материнство и инстикт или такового нет вовсе!  Среди говна и крови тебя щипцами вытянут в стирильную операционную,  ведь больно! плюхнут тебя на пузо какому-то потному и скользкому чудовищу, едва вздохнёш пока тебя не шлёпнут по спине и остаётся лишь орать во всю мочь безо всяких слов, которые хотя там их звуками глухо булькали в тёплых водах когда до сих пор плавал взвешено меж смертью и жизнью — всё равно ничего не понятно, быть ради довольной сладости этого косолапого монстра: тыкает она тебя в своё вымя и —там и —там и —там  -тоже сладость и чем-то дух от того покоя из которого тебя выдернули железными щипцами.  Ах ваша мать инстинкты туда-сюда! Сплошное наслаждение в каждой гадости, истинная сучья чувственность бережного вглядывания в самую глубь круглого брюха, где косточка плода той ночи  когда елозила баба под вонючей тяжестью любви самого-самого-самого настоящего мужчины, как полагается.  Никакого там инстинкта — дистиляция плотского удовольствия, сытое животное, любит себя любимой, какая прелесть! Теперь пора отдаться воспитанию дитя.

Моя подруга договорилась со мной встретиться на Новослободской, в 12 дня. Она там прирабатывала уборщицей в доме культуры работников милиции. У неё на следующий День рождения. Мы встретились. Говорили о том кто придёт к ней на праздник. Что надо купить из угощений. Мы с ней договаривались за неделю до встречи на Новослободской. Уже тогда мне было что-то в её голосе непонятно. Может больна? Теперь мы наконец встретились и она говорила со мной с каким-то странным отсутствующим видом. Грустная. Спросил, что с ней.  - Сама не знает что с ней. — Хотел её проводить домой. Сказала — нет, у неё дома сейчас мать. — Мы расстались. На следующий день я ждал её телефонный звонок, должен был ещё кого-то забрать с собой к ней на День рождения. Наконец сам позвонил ей. Её мать взяла трубку. Голос совсем без краски. Сказала: Ира умерла. — Как? (Меня не хватало поверить.) - Я сейчас не могу с  Вами говорить. — Что случилось? - Она повесилась. — Когда? Не может быть. — Я вчера с работы забежала домой на пятнадцать минут. Ире было уже не помочь. — Когда? В какое время? Когда? - В 12 дня. В мой обеденный перырыв. Простите меня, я не могу с Вами говорить. Я потом вам позвоню. —  Положила трубку. Я не знал что делать, что думать. Решил, что розыгрыш. Поехал всё-таки к ней домой. Мне открыла заплаканная её сестра, там ещё народ. Её родственники. Со мной, конечно, никто не говорил. Поехал тогда на работу к Ире. Спросил там, была ли она вчера на работе.  - Нет, не была, нам даже не звонила предупредить. — Что Ира умерла ещё никто не знал.
На похоронах услышал, она повесилась примерно часов в одиннадцать. До сих пор не знаю, как же мне удалось встретиться с ней в 12 на Новослободской…

я пошёл в первый класс школы N 705, что на Песчаной, здание между баней и госпиталем. В окна моего класса я смотрел на серые задники этого самого дома о котором вы здесь говорите, и там теперь живут какие-то знаменитости. Да, а когда я ходил в третий класс, то видел в окно того же класса, как разбиралась кирпичная труба котельной этого дома. Страшная тоска была смотреть всегда в окно класса на серые задники дома отвернувшегося фасадом на Новопесчаную, и когда разбиралась труба котельной стало мне одним их светлых и радостных впечатлений от моего  пребывания в стенах 705-ой школы. Между двором того дома по Новопесчанной , в котором я никода не был, и садик с яболонями во дворе школы — там какие-то  толи сараи, толи гаражи. Из щелей между гаражами воняло прелым и тухло. Там лежал труп кошки в котором шевелились черви. А по левую руку, тоже жёлтое, здание бани и из её труб шёл толи дым толи пар и почему-то казалось, что двор бани спутан выпавшими волосами. С правой же стороны школьного садика — забор к госпиталю,  мне говорили, что за тем забором в помойках отрезаные руки и ноги. Но я этого не видел.
А по Песчаной улице напротив школы — торец красного двухэтажного дома, в котором ясли. Я туда ходил совсем маленьким. И ещё перед школой по Песчаной стояли две шеренги бараков. Один барак вплотную к яслям был очень длинным — от Песчаснной прямо до прохода у решётки церкви. В бараках бесконечной долготы коридоры по которым можно было кататься на велосипеде вдоль рядов по обе стороны дверей в комнаты.Я ходил туда в гости к моему школьному товарищу. А ниже по Песчанной, уже почти на кругу стояли две избы, по моемому представлению — дачного типа. Я ходил в третий класс 705 школы и те избы как раз стали сносить. Бараки тоже стали сносить. Мы лазили тогда по руинам. Да, а  я даже хорошо знал мальчика, который как раз и жил в одной из этих изб, но мы с ним не подружились.
И ещё по Песчанной,вверх по горке там где улица примята зданием, которое уже выпускает Песчанную на Ленинградский проспект через колоссальную арку, да, в том доме ещё ворота сбоку выходят на Песчанную. За воротами был подземной гараж. Ужасно страшно глубокий и чёрный. Мы однажды пытались в нём найти какой-нибудь выход к кинотеатру, который уже по другую сторону того дома, напротив, значит пожарной части с колокольней. …Там раньше  проход был между торцами бараков и вдоль  решётки кладбища от круга безимянной площади к кино „Сокол“ и к метро.
Когда я шёл этой дорогой домой, то смотрел на клабище — очень древнее,спутанное, густое, и совсем внизу, в тени  я видел во зелёной мгле замшелые камни надгробий, и иногда можно было различить вязь письмен. Кладбище было совсем маленькое, там лежали вымершие роды, никто никогда не посещал могилы, только на Пасху богомольцы к прадзнику расскладывали по надгробиям цветные яйцы и ставили там лампады, отчего мне на средце от жути становилось холодно, если вечерём шёл мимо себе домой: за низенькой решёкой покосившиеся ржавые кресты с гнутыми кружевами и кривые толстые деревья… Потом над решёткой ещё натянули железную сетку и даже колючую проволоку, когда построили на месте бараков три двенадцатиэтажки, чтоб их жителям наверно не омрачаться зрелищем из окон.  С круга площади — клабище было задвинуто автоматами газировки и киосками газет, потом уже на выходе с круга к генеральскому дому — скворешник сапожника, а о сапожнике говорили, что  он сирииц. Там пахло сапожной ваксой и мочой, всегда мокро где автоматы  с газировкой. Нальёшь себе за три копейки воды с сиропом, медленно пьёшь и проглядываешь кладбище в щель между киосками на площади.
Сам я жил в доме, где 48 отделение милиции и паспортный стол, и который кооператив медицинских профессоров построеный в 1957, среди кругом бараков. Всё моё раннее детство по-тихоньку сносили бараки и повсюду воняло гарью матрацев в выселеных домах, где раньше там жили приятели моего детства. И запах расплавленного асфальта — асфальтировали круг площади за церковью, когда меня водили в ясли на Песчанной.  Мы с детьми подбирали куски вара и их часами жевали. Было очень увлекательно вкусовое впечатление.  Но это ещё до моей школы.
 Потом помню асфальтировали Алабяна. На Алабяне было тоже кладбище, которого я никогда не видел из-за глухого зелённого забора. Несколько позже я  залезал на крышу гаражей в дворе только что построенного длинного с несколькими дворами дома смотрящего на Ленинградской проспект, и с крыши гаража заглядывал в глубины кладбища.   Оно на Алабяне раскопали уже когда я был в классе пятом и ходил мимо в магазин „Смена“ покупать тетради или ещё что-нибудь.  Значит уже в году 1968….А  в раннем детстве я дома однажды сидел в уборной,  слышал с кухни разговор взрослых. Бабушка сказала: „На костях живём, на эшафоте, на расстрельном месте.“  Через четыре десятилетия я узнал из интернета, что там где Ленинградский парк, раньше было Братское кладбище, и в году 19 большивики  расстреливали у ограды кладбища..
Я конечно под клятвой не стану утверждать, что кладбище на улице Алабаня просуществовало до 1968 или 69 года, когда его раскопали, но знаю совершенно точно, что в предзнании моего отрочества я был влюблён в девочку нашего класса, которой я открыл своё нежное чувство: тайно от ней спрятал в её портфель коричневую человеческую берцовую кость найдённую мною именно за забором кладбища когда в тот момент  все могилы были раскопаны. От чего девочка обнаружив в портфеле деталь человеческой анатомии так впечатлилась, что я должен был на следующий день ехать с родителями в Коптево в РОНО, именно в школу героев Космедемьянских и представить там чиновникам социалистического образования объяснение инцендента моего неопытного чувства к девочке.  
На кладбище мы вечерами среди строительной техники в лужах солярки  алчно  искали сабли и ордена якобы с покойниками некогда вложенные в их гроба, но вместо того повсюду валялись черепа и потом однажды играли в футбол в такой вот череп на крыше гаражей генеральского дома, то-есть — там по краю сквера на крыше устроил домоуправление спортивную площадку заключавшуюся в помещение баскетбольных корзин на какие-то железные палки.
Теперь мать мне рассказывала, что когда она пошла на работу, в проектный институт на Волоколамке,  „Смену“ ведь уже построили  - а там три двора, а доржка мимо них к  проезду от Волоколамки — тут однажды было всё кругом запружено народом, и в толпе говорили, что мальчика с девятого этажа того крыла дома, где внизу был детский садик, мальчика, вот убили. И тогда мать впервые услышала про убийцу, который назывался „Мозгаз“.  Я в это время был в детском садике рядом с нашим домом — в кооперативе архитекторов, который как раз тоже построили, и там, значит в первом этаже детский сад, он смотрел тогда сразу  на бараки, а фасад дома на генеральский двор. Мать рассказывала, что когда услышала эту историю о убийстве ребёнка, то вечером забирала меня домой и воспитательницы уже тоже говорили о убийстве и родителей предупреждали  не выпускать больше детей гулять на улицу пока Мозгаза не поймают.  Мать рассказывала, что я  убегал из детского сада  прямо к баракам, где жила девочка с которой я дружил, тем причинял множество беспокойства воспитательницам и  матери, потому что тогда все были в панике из-за Мосгаза, да и прсто „потеряли“ ребёнка.
Я до сих пор одновременнен тогдашнему Соколу с халупами и бараками посреди имперской архитектуры первых советских кооперативов, каменных арок в несколько этажей, прилепленные колонны и цементные греческие листы по карнизам над Ленинградским проспектом или в конце Алабяна, за деревяными дачами Сокола перед железной дорогой опять каменное здание…. Потом должны быть наверно за железной дорогой деревни в моём детском представлении, ведь в Стрешнево по Авиамоторной улице к Щукину, там где парк, вдоль Волоколамки — уже сады, уже избы обшитые досками. В году 69, наверно, начали их сносить. Мы ездили туда на 28 трамвае собирать теперь безхозный урожай тех садов — вишни и яблоки и сливы. Нет-нет, ещё раньше. ещё карапузами со шпаной которая жила в бараках и избах по Песчаному переулку, где по стороне от Ленинградского парка, где кино Ленинград, мы тогда с мальчишками от туда почему-то не воевали,  и от Сокола ездили вместе в Стрешнево на трамвае на 28 или 21 и потом лазили по разрушенным домам, и собирали плоды посаженных бывшими хозяевами садов… А ещё, а ещё каждое воскресение приходили бабы с детскими колясками, а на колясках молочные бидоны, бабы-молочницы. Катили коляски по двору генеральского дома вокруг сквера, вдоль окромного дома, всё время что-то кричали. Наверное, что они привезли молоко. У нас дома тогда все тоже суетились на кухне с банками для молока. Наконец звонили в дверь, на пороге пузатая баба в телогрейке, рядом похожий на неё, такой же как она большой и солидный и горластый что-ли — бидон с молокой. Когда пошёл в школу, бабы-молочницы по воскресениями куда-то пропали…
На следующую субботу за тридцать первой годовщиной смерти отца всех народов, я скорпостижно покинул Родину после долгой как болезни ожидания документов на выезд С тех пор я не посещал ни страну овеществившую мечту пролетариата всего мира, ни краснознамённую  Москву и микрарайон Сокол города героя я больше не видел.
Да, я уже почти 40 лет там не был. И вряди ещё вернусь туда

ой я завидую проституткам, обстоятельства ремесла бесследно омывают футляр их жизни — мифические какие-то там сердце и душа, в то время как я никак не засну от вереницы лиц которых  сегодня увидел. которых я увидел,  не впустил в свою жизнь, о нет — в футляр я никого не впустил!, как блядь — из тысячи тысяч лиц которых я знаю десяток по именам, и только единицы, кого я знаю в чувстве слова их ко мне и моё к ним. Возраст лишь в том, что ночью не заснёшь, не отмахнёшься от лиц тех, кого совсем не знаешь, завидую проституткам — они не помнят ни одного

Документ № 15 том 1 стр 62—64
Пережитое фрау Е. О. из Ельбинга, Вест-Пройсен
Оригинал: 26 Февраля 1951
Встреча с русскими солдатами в Ельбинге
29 января 1945 рано утро в 6:30 я попала в плен.  Как мы встретились русским солдатам, так с меня сразу были сняты сапоги и пальто. В детской коляске у меня пятнадцатимесячная дочка — Криста, и за руку держала Хорста — мой сын, семь с половиной лет.  Со всей Рихтховен-улица были согнаны мужчины, женщины, дети. Колонну примерно в полуторатысяча человек загнали в Вокзал и там мы оставались под полным обстрелом артилерии до 4-ёх пополудни. Здесь нас отсортировали по возрасту и полу, при этом нам раскрывали рот и смотрели зубы как при осмотре лошади. Мужчин сразу увезли.  Никто их больше никогда не видел.  Остались женщины и девочки с 15-ти лет. Тут начались изнасилования юных женщин. На площади вокзала я видела как пятнадцатилетнюю девочку Х. Н.  из Ельбинг-Треттинкенхов насиловали русские солдаты. Потому что русские солдаты опять и опять её пользовали, мать этой H.N два дня защищала дочь и расплатилась жизнью за мужество её борьбы. Жилище осматривали, как сказала уже раньше.  У нас отняли венчальные кольца, часы, сберегателльные книжки и ценные бумаги.
Прошло  время и нас повели в направлении Танненбергер Аллее, потом поселили в общежитиях. Война грохочет дальше.  На этой Танненбергер Аллее маршировали военные части снабжения и были  временно поселены в непосредственной близости от наших общежитий. Мне было тогда 39 лет. Одна из комнат в этих общежитий была устроена для изнасилований, которые должны последовать. Сначало на очереди были женщины молодые, я сама — под утро и пользовна сразу тремя солдатами. Эти изнасилования повторялись ежедневно дважды, каждый раз многими солдатами, до 7-го дня. 7-й день был для меня самый ужасный, меня забрали вечером и отпустили утром. Мой детородный орган разорвали и у меня была величиной с руки опухоль от промежности на обоих ляжек до колен. Я не могла больше ходить и лежать. Потом ещё ужаснсные 3 дня до дня 6-го.  Тогда по усмотрению русских солдат мы были готовы  и нас голыми выгнали из этого вертепа. Другие женщины заняли наше место. Какая-то старуха дола мне одеяло. Это омерзение проводилось в присутствии десяти женщин и часто в присутствии их детей. Мои оба ребёнка эти зрелища всё же избегли. В эти страшные дни мы не получали еды, но только алькогоголь и сигареты.  
Потом мы, до неузнаваемости замученные женщины, собрались, и нас погнали под конвоем в город Пройсиш-Холланд на расстоянии 21 км. (прим. переводчика: в оригинале — „auf den Todesmarsch nach 21 km entfernten Stadt Preußisch-Holland“. Ведь до чего же удивительно, что на языке молодой страны с богатой традицией концентарционных лагерей не найти слова для немецкого „ Todesmarsch“!) Нужно подумать, что у нас на ногах ботинок не было. Мы замотали ноги мешковиной, одного ребёнка я взяла на руки, другого держала зА-руку. В сопровождении русских солдат гнали нас вперёд. По дороге (в оригинале:„Auf diesem Todesmarsch“) русские солдаты походя кидали в вереницу нашей колоны маленькие гранаты. Я видела как был смертельно раннен херр Киллиан из Ельбинг-Треттинкенхов, тоже самое  - дочь чиновника херра Ноеманн умерла от ранения в голову. Ранненые должны оставаться лежать и по ним шагать вся колонна. Кто не сразу мёртв, того пристреливали в затылок один из русских солдат из части, которая следовала за колоной, мы называли это „выстрел милосердия“ (в оригинале:  den Genickschuß, wir nannten den Gnadenschuß.) Я могу подтвердить, что супруги Ёордан из Ельбинга через два дня марша Ельбинг — Пр.Холланд не могли больше с нами идти и сели на обочину дороги, и когда на следующий день нас погнали оборатно, я убедилась, что супруги выстрелом в затылок уже освободили от их страданий.  Еды нам не давали, мы должны идти, пока не околеем, это целью нашего марша. Длилось 14 дней. Из восемьста, большей частью женщин и детей (несколько стариков тоже были с нами), после роспуска калоны осталось живими едва 200 человек.  Трупы валялись в канавах и на обочине у дороги. Через  14 дней когда распустили остатки колоны,люди разбежались во все стороны. Русская армия пошла на Данциг, на север. Я вернулась с моими детьми в Ельбинг, и нашла  моё  жилище, в которой больше ничего не было кроме разбитой мёбели, всё юыло разграблено. Чего из мёбели стояло, было одно за другим украдено поляками. Питались мы в это время картофельными очистками и черенками нарастающих листочков съедобных трав. Моя маленькая Криста  от голода заболела тифом. Я и мой Хорст распухли от голода. Я была близка сойти с ума.
Раз я полностью больна телом и духом, от этих мерзостей меня впредь оставили в покое. Только однажды хотели у меня отнять Хорста: чтобы его не отдать, меня пользовали ещё раз. Потом вышел запрет изнасиловать женщин, но это уже слишком поздно. Я и многие тысчи женщин больны до сегодняшнего дня и никто нам не поможет.
В этом состоянии я выхлопотала себе маленькую тачку и с моими детьми пошла от Ельбинг до Ваер/округ Оберлан. Только два раза я могла в это путешествие  взять  поезд на короткие отрезки. Во время перехода в английскую зону окупации на границе у Хельмштет, английские солдаты по отношению ко мне и моим детям, показали себя хорошими людьми.  Чуть не дойдя до цели, я потеряла дух и рассудок. Меня во время вытащили бесчувственной из реки.
Документ 198   том 2 стр 224—232
Сообщение пережитого фрау М.Н из Бэрвальде, округ Ноештеттин в Поммерн
Оригинал: 15 июля 1952,  13 страниц. Частично воспроизведено.
Тяжёлая судьба женщины после вступления русских войск. Обстоятельства жизни в Бэрвальде под окупацией русскими и потом поляками до ноября 1945.
Автор описывает, что вопреки постоянно близящейся опасности она осталась в Бэрвальде ради детей и  в бункере ожидала с семьёй приход русских.
4-го марта, в воскресение днём, обстрел утих. Части SS, сражавшиеся напоследок в Лукнецер Буш(е), отступили, и Красная армия заняла город.   Должно быть мой муж, сидевший непосредственно у входа в бункер, заметил, что нас обнаружили, судя по тому  как он разнервничался и принялся настаивать нам сдаться,  для чего потребовал от меня белый платок. Я заплакала и не хотела дать ему платок, потому что боялась за его жизнь.  Мой муж упрекал, что похоже я первая, которая теряет нервы когда как раз он больше всего ожидает от меня смелости.  Я взяла себя в руки и протянула ему платок.  Мой муж тогда с двумя поляками вышел из бункера, вскоре они  вернулись — все трое без их часов и им приказали нас забрать из бункера.
Мы тоже вышли наружу и услышали вслед за криками: „Урри, урри“, приказ простроиться и идти к коменданту. (прим. переводчика: „урри“ = die Uhren — „часы“, немецкое слово искажённое русской речью). Мы просили разрешить нам взять с собой вещи — разрешили, но теперь нужно не к коменданту, а идти по домам. Сопровождала нас русская полевая жандармерия.
По дороге нам встретилась русская кавалерия, все монголы да азиаты, выглядели ужасно и мы испугались ещё больше. Мою сестру и дети, нас провожали домой два жандарма.  Один из них сразу дал взрослым флягу с водкой, каждый из нас должен был отпить два глотка. Потом каждый получил кусок колбасы,  нужно есть, хотя никакого апетита. Мы радовались, что они так дружелюбны и  не подозревали чем это закончится.
За тем меня позвал муж пойти в бункер  забрать с ним остатки вещей. Сестра напросилась сама идти с ним, чтобы дома ненадо было бы с солдатами сидеть одной с детьми.  Мой муж с этим согласился, оба думали, что я лучше поладила бы с жандармами.  Моя сестра именно очень пуглива. Поставила чемодан в мою комнату и сказала за ним поглядеть.
Как только оба  ушли, меня в первый раз изнасиловали эти две русских свиньи. Позже один из них открыл чемодан моей сестры и золотые часы тестя, которые лежали поверху всего, перешли в карманн русского, а я впервые узнала как дуло пистолета упирается в грудь.
За тем вернулись мои любимые: мой муж белый как побелка на стене, мою сестру словно облили кровью. Но она всё-таки избежала того, что уже позади меня,  к чему хотели её принудить в бункере, если только мой муж не подоспел бы.  А теперь она стала жертвой этих тысяча раз проклятых жандармов.
Здесь один из жандармов вышел подальше, другой встал перед нашим домом позвать идущих мимо части русских солдат, отчего из тех несколько раз к нам сворачивали,  собралась орда человек в 7 или 10, и мою сестру  у одной стороны жилища в присутсвии её семилетней дочери, меня на другой стороне — оба в присутствии других детей и моего мужа, которому сунули в руки горящую свечу, среди множества плача и криков — изнасиловали.
Бестии у нас стояли очередью.  Пока жандарм  держал дверь. Это я увидела, когда меня на секунду раньше освободили, чем мою сестру.  Тут её дочь кричала совершенно дико, жандарм, сволочь ворвался в комнату, ударил моего мужа и наш мальчонка плача схватил руку жандарма, а  тот иначе забил бы моего мужа до смерти. (прим. переводчика:  „die Bestie“ как ругательство не слишком сильное для русского слуха, от чего я перевожу  его словом „сволочь“).
Когда нас отпустили и мой муж пришёл в себя, моя сестра подошла к нам, плача умоляла моего мужа ей помочь,спрашивала: „Карл, что же из всего получится?“. Мой  муж ответил: „ Вам помочь не могу, вы ж видите, мы ведь не в руки солдат попали, а орде, они же мозги пропили.“ Я сказала: „Карл, нужно спрятаться, а то тебя же забьют, ведь тебя едва не убили.“ Затем хотел  мой муж спрятаться, но Грета просила его подумать хоть о её бедных детях. А на то мой муж ответил: „ Гретте, не могу я вам всем помочь, останусь при вас, если разве лишь все спрячемся на сеновале.“
Сказано, сделано.  Но мы ещё на сеновал и не залезли, но тут опять во дворе трое мужчин: раз снег во дворе они нас и нашли сразу по следам, которые мы оставили. Нам сново нужно вниз, маленьких девочек целовали пока пользовали их матерей. Они рыдали с их  детьми разидирающе.  Оба кричали отчаянно: „ О боже, о боже, что же это“. На что мой муж: „Меня забьют до смерти, вас убьют, и что станет с детьми, вы можете себе представить.“
После чего мой муж тоже думал, что прятаться безсмысленно, у нас на это вообще нет времени. Я сказала тогда: „Идём все наверх, я запру все двери, пусть им надо будет сначало их взламывать.“  и надеялась этим выиграть время, но  в суете забыли, что сами ворота во двор взломаны, которые всегда держали запертыми.
Мы были уже почти на сеновале, тут во двор опять ввалилась свора, крича и люлюкая, как сумашедшие стреляли по сеновалу, потом залезли к нам. Между тем стало темно, они зажгли карманные фонарики. Это были гражданские и военные.
Что теперь произошло, перо востаёт описать. Окончилось тем что мы были все повешены за исключением маленьких, которых задушили верёвкой. Позже мне все говорили, которые сидели у Хакбарт в подвале на Полцинер улице, что наши душераздирающие крики были далеко слышны, даже в подвале, но ни у кого нашлось мужества прийти к нам на помощь, каждый сам в тоже время боролся за свою жизнь.
 На сеновале я была ведь с моими близкими, но ещё не знала, что стало их судьбой, хотя уже чувстовала, что произошло. Ничего определённого я не знала.  Так как меня саму бросили на землю, били по голове и насиловали, затем повесили. Я сразу потеряла сознание.
Позже слышала голоса, лежала я на земле, четыре мужчины согнулись надо мной и сказали: „Frau komm!“ (прим. переводчика: искажённое акцентом: „Женщина, пошли!) Как только  хотела встать, тут же опять упала. Позже я была на дворе, двое мужчин меня держали,  принесли в комнату, положили на кровать, один из четырёх мужчин (гражданский, поляк) остался у меня и спросил: „Женщина, кто сделал?“ Я ответила: „Русские“  Тут он меня ударил и сказал: „Русский, солдаты хорошие. Немецкие эСэС швайне вешать женщин и детей.“ С мной случилась истерика,  остановить рыдание было невозможно. Здесь вошли другие трое, как увидели меня, так тутже и покинули жилище.
Вскоре за тем вошёл русский с бичём, кричал на меня, наверно я должна затихнуть, к несчастью этого я не могла. Тогда он ударил меня бичём, а потом бил постоянно по кровати рядом со мной. И потому что ничего не помогало,  покинул мой дом.
Потом я услышала голоса перед домом, и так ужасно испугалась, что подобный страх ещё не знала раньше и после. В панике побежала к Гусиному ручью рядом с моим садом. Хотела утопиться, длилось и длилось пока я не оказалась в обмороке. Но и тут моя жизнь ещё не окончилась.
Как всё произошло я не знаю до сих пор. Во всяком случае кто-то меня вытащил из ручья.  Потом я пришла в себя, лежала на земляном полу  у фройляйн Баух в комнате у купца Шмехель.  Меня безбожно трясло в ознобе, ведь ни окон ни дверей не было или были сломаны, на мне ещё сырые вещи, а к тому же ночь  с 4-ого на 5-ое марта со льдом и снегом.
Чуть позже увидела, что в комнате была кровать, легла на неё и думала, в комнате я одна. Но теперь вижу кто-то сидит за столом,  теперь встал и подошёл ко мне к кровати, опять! - это русский.
Тут предстало пред моими глазами всё моё несчастье. Я закричала и просила его меня застрелить.  Он посветил карманным фонариком мне в лицо, снял с себя шинель, показал на свой орден и сказал, он, мол, Оберлейтенант и мне не нужно его бояться.
Он снял со стены полотенце и начал меня дОсуха растирать. Когда увидел мою шею, кожа которой перерезана шнуром, спросил меня: „Кто сделал?“ Я ответила: „Русские“ - „Да-да“ - сказал он — „это большевики были, теперь Белоруссы, Белоруссы хорошие“  (прим. переводчика: в оригинале пассаж выглядит так: Als er meinen Hals sah, welcher von der Schnur durchscnitten war, frug er mich: „Wer gemacht?“  Ich sagte: „Die Russen“ - „Ja,ja“ sagte er, „das Bolschewiken waren, jetzt Weißrussen, Weißrussen gut.“ Я не понял в оригинале притивопоставление большевиков к Белоруссам.)  Потом он разрезал штыком (прим.  переводчика: „mit dem Bajonet“) на моём теле исподнее, от чего опять я простилась со своей жизнью, ведь никогда не известно, что ещё произойдёт. Он растёр мои ноги, но я мёрзла всё равно, не знала куда деться от холода. Потом он стянул с моего пальца кольцо и спрятал его у себя, спросил где мой муж — и потом несмотря на моё состояние меня изнасиловал.  Потом обещал послать сюда  немецкого врача.  Тут я обрадовалась, но забыла, что в посёлке никакого бльше врача нет.
Чуть позже, после того как он ушёл, появились четыре русских, молодёжь от 18 до 20 лет, совершенно пьяные, рванули меня с кровати и изнасиловали меня противоестественным способом. Когда я в моём состоянии рухнула перед кроватью, меня обрабатывали сапогами куда ими попадут, я опять потеряла сознание.
Когда я сново пришла в себя, легла в кровать. Потом опять появились такиеже бродяги, но это бесполезно, ибо я уже скорее мертва, чем живая. Тут я узнала, чего может человек выдержать, у меня не было больше сил говорить, не могла больше плакать, даже ни одного звука произнести. После чего меня ещё били, но я ничего не чувствовала, почти никакого больше чувства, тогда они ушли. И я заснула от изнеможения.
Когда под утро проснулась, я смогла постепенно понять где нахожусь. Вскоре за тем увидела, что в открытом шкафе висит платье, там я тоже нашла рубашку и штанишки. И хотя всё мне малО, надела эти вещи, потому что мои одежды были ещё влажные. Мне не получилось сзади застегнуть платье. Чулки не нашла, а мои чулки были закручены вокруг лодыжек.
Вскоре меня опять навестили русские. Сначало один, который был вполне уверен, что комната пуста, как только заметил меня в кровати, ттак сразу помещение покинул. Он пришёл сново с тремя мужчинами, тот, который хотел меня на месте забить, но оффицер его остановил, тогда показал офицеру на портрет Гитлера на стене — уже за разбитым стеклом и в сломанной раме, и тут сказал, что, мол, я „гитлерфашист“. Я сказала: „Нет, я не у себя дома“, на это офицер сказал: „Пошли в твой дом“. (прим. перводчика: в оригинале — /…/sagte nur, ich wäre Hitlerfaschist. Ich sagte: „Nein! Ich bin nicht in meinem Quartier“, da sagte er: „Komm, Dein Quartier!“)
Мне нужно пройти к моему жилищу и я выглядела страшно, если, когда  хотела войти в дом, а перед ним стоял грузовик который множество русских солдат как раз нагружали только что ими забитый мой скот, солдаты дО смерти смеялись,  увидев меня. Затем офицеру они намекали, при этом постукивая себя пальцами по голове, что я, мол, сумашедшая, и  ещё подошли женщины-солдатки, хотели меня пристрелить. Офицер этого не допустил. Он спросил о моей шеи — откуда. Я сказала: „Russische Soldaten, Mann, Schwester, Kinder auch.“  Услышав „дети“, он ужаснулся. Я просила его пойти со мной к стойлу, он не захотел и мне тоже туда нельзя.  Я попросила тогда мне разрешить к коменданту.  Он сразу согласился и послал со мной одного солдата.  Но когда мы были уже на углу у Колац, солдат дал мне понять, что идти надо по Ноештеттинер улице.
 На рынке занимались  уже  некоторые мужчины наведением порядка.  Когда я подошла к мяснику Альберт Насс, русский сказал, что я должна идти туда — в комендатуру!
(рассказчицу потом задержали и через несколько дней заключения с другими немцами,  её вместе с ними погнали на Ноештэттин, где она была подвержена производству  многих допросов относительно её членства в партии и сново оказалась выдана многочисленным притязанием к её чести)

поправил:
В Зеевальде произвели личные досмотры,   и что ещё осталось, было найдено, так сохранились одни платья. Ночью приходили русские с фонариками, выбирали себе женщин, если  упирались, их били до тех пор, пока те не соглашались идти.  Храбрые старухи,  некоторые из них знали русский язык, хлопотали о еде, чего там нашлось достаточно.
Через четыре дня нас повели колонами в Гросс-Линденау, где нас разместили в свинарниках и дровяных сараях, потом — в домах. В Гросс-Линденау были многие расстрелы, которые  происходили в лесу. Беженцы должны выстраиваться, русские при этом выбирали определёные персоны, их потом ночью выводили, они больше не возвращались. У матерей отобрали подростоков и те тоже больше не вернулись.  Пребывание в Гросс-Линдау длилось 14 дней.
В это времея господствовали уже болезни, много смертей, страх и волнение среди беженцев. Женщины исчезали ночами, больше не приходили обратно. Изнасилования в порядке вещей, часто слышали в домах стрельбу. О пропитании заботиться каждому надо было самому.
В начале марта при 20-ти градусном морозе нас повезли шестью открытыми грузовиками от Гросс-Линдау через Инстернбург и Булветен в направлении на Тильзит. Многие заболели, и двое умерли. В Шилен поместили нас в очень тесном помещении, это было бедствием для каждого.  С нами люди всех возрастов, в большистве пожилые не выдерживали тягот и оставались лежать на дороге.  Ружейные выстрелы тогда говорили нам, что несчастных застрелили русские посты.
В Ленгветен примерно 8 дней мы жили в Иохана-Амбросизиа-Школа. Мы группами отправились искать еду и нашли мёртвые тела девочек в возрасте 10—12 лет, изнасилованных в стойлах и сараях, все в разорванных одеждах, окровавленных платьицах, следы очевидны.
Повсюду, куда бы мы не попали, видели трупы. Потом опять послали на выселки и мы оказались в близости от Брайтенштайн, где расположилась комендатура. Это были вечной досадой страхи и волнение, когда нас забирали ко всем возможным работам (закапывать трупы и так далее) Тут было лучше оставаться дома, чтобы избежать опасность изнасилования и грабежа. Поэтому нужное исполняли в основном старики.
После нескольких дней повели нас дальше на Будветен, потом на Шлоссберг с одной переночёвкой. Почти у каждого беженца  тележки и для женщин и детей было очень тяжело продвигаться по гололёду дороги, при сильном морозе, без еды. В Шлоссберг нас разместили в разбомбленой загаженой больнице,  зарегистрировли, русские выступили  с речью, что-то в смысле, что, мол, для нас прошло время, теперь станете работать по звонку, и обещание оправдалось.
Мы  распределены в Куссен, туда тоже вели колоной, что для нас означало ад.  Питание плохое, поскольку там уже ничего не найти, русские раздавали только немножко муки женщинам, которые работают. Расплодились вши, многие люди умерли с голода. Несмотря ни на что все должны работать,  самым ранним утром выступить к работам и потом идти группами на поле. Женщин 18—20 каждодневно запрягали в плуг, нужно тянуть, если тебя этому не  заставили, пеняй на себя.
 Ужасно, если женщины не справились, и тогда их пороли, потому что русские были всегда здесь и угрожали. Старух запрягали в бороны, жена лесника Май, фрау Лювенхаген часто падала без чувств. Я тоже не выдерживала, нам разрешили потом заниматься огородом.
Здесь мы пребывали уже около с трёх недель, питание всё хуже, выдерживать нам больше невозможно, решили бежать под покровом ночи.  Почти все были с нами, я среди первых с самого начала; дошли до Раутебург и там спрятались. Нас приблизительно человек 35, которых русские забрали последними,  и так мы видели ещё телесные наказания женщин русскими.  Через несколько дней искали опять ржу и картошку, в загоне для скота,   мы наткнулись на тела четырёх немецких солдат связаных колючей проволокой:  им отрезаны члены,  это было кошмарным зрелищем.
Из-за того что пропитания уже совсем не было, нужно нам идти дальше  и добрались до Варнен у Брайтенштайн, где нас поймали русские солдаты.  Зато мы получили хлеб и муку, женщинам с детьми хотя бы чего-нибудь досталось из еды.  Солдаты отправились дальше, мы пришли в Брайтенштайн в комендатуру, стали жить в селе.  Там царил тиф, многие заразились и  в следствии чего умерли. Я пережила эту ужасную болезнь,  осталась в Брайтенштайн, была ещё очень слаба, чтоб сново предпринмать попытки бегства. Я работала потом в садоводстве, зарплатой получала муку и хлеб. Но постоянно бесспокоило  что русские собираются с нами делать. Они не заботились больными,  как и стариками не могущими больше работать, так вот многие умерли от голода.
В 1946 стало нам ещё хуже, ибо запасов зерна больше не было, мы могли лишь полагаться на русских.  С полей мы потихоньку собирали картошку и овощи, кто за этим пойман,  того наказывали, а с 1947 года судили и в связи от колличества „украденного“  получали до 7 лет лагеря.  Женщины с маленькими детьми в то время были часто в отчаянии.  Даже 10-летних детех привлекали к работам. Женщины делали всё возможное, только чтоб детям найти хлеба.
Многих женщин забрали в Кёнигсберг из-за их якобы план заговора. При этом они хотели лишь  больше хлеба для детей.  Не смотря ни на что они получили по полгода лагеря, одна женщина — пожизненно. Обыски жилищ были потом ежедневно, между тем даже — ночью.
В октябре 1947 появились в Брайтенштайн гражданские русские, нас выселили на Грёйнен, жили там до апреля 1948, где тоже были аресты. Теперь мы получали каждые 14 дней муку и немного хлеба из магазина за рубли, которым нам уже платили за работу. В апреле 1948 года распостранилась эпидемия лихорадки, держалась у больных неделями,  толи малярия, толи ещё что — сказать нельзя, потому что врачей для немцев не было.  Тоже я болела несколько недель и тоже выжила.  Но было ещё несколько смертей.
Сначала гражданские русские против нас очень настроены, могилы на кладбище разоряли, кресты, цветы уносили, пускали скот пастится на клабище. Как только стало известно, теперь немцев отпускают, то отношения  стали с русскими сносны, особенно от тог что хотели уевследовать последнее имущество немцев. Обыски наших жилищ производили до тех пора, пока мы наконец не собрались и нам было взять с собой рюкзак.  
Наконец в сентябре 1948 мы ехали грузовиками до Рагнита, после трёх дней ожидания, нас посадили в открытые вагоны и вагоны для скота через Лабиау на Кёнигсберг, там опять нас обыскали, все бумаги, письма, украшения отобрали, загрузили нас в закрытые вагоны и заперли.  Вот так вот мы покинули навсегда нашу Родину.

ОПЯТЬ ПОПРАВИЛ:

Гражданских мы вобще больше не встречали. На автобане (автострада, трасса)Гольдберг-Ханау остановили нас с коляской два русских — фельдфебель и унтеофицер. Они доставили нас в Брокендорф. Справо и слево от дороги лежало множество тел немецких солдат и туши пристреленого скота. Повсюду тоже самое уничтожение всего.
В поместье Нидер-Брокендорф нам разрешили поселиться в особняке.Здесь находились уже 28 человек… 16 Марта 1945 прибыли ещё к тому же шесть крестьян с телегой и коровой.
Вечером, в 18 часов неожиданно объявили "Все мужчины вниз, в Комендатуру!" Им нужно сразу идти как они есть, только вернувшись с работ. Нам говорили, через час они вернутся. Но десять человек не вернулись, и мой муж с ними. Пастор Хеншель и херр Клуге через три дня возвратились к нам. Крестьянин Клуге, 66-ти лет, рассказывал, что русские их всех привезли грузовиком в Войтсдорф, в постройке, в котором хранились раньше орудия пожаротушения, домик в конце деревни, там на цементном полу нужно было расположиться 35-ти мужчинам! Ночами допросы под резиновой дубинкой и прицелами автоматов солдат. Скажешь, мол, не состоял в партии, так получал сразу резиновой дубинкой и тебе упрутся в висок стволом автомата. Со времён первой мировой войны пастор носил на левом рукаве нашивку означаемой ранение, между прочим он при Гитлере провёл несколько недель в концетрационом лагере. Эти двое мужчин опять появились у нас после долгих маршей, запуганные бесконечными допросами, больные, прочие мужчины пропали безвести (Муж расказчицы вернулся в сентябре 1945) Неделями я расспрашивала федфебеля, нашего коменданта, который знал несколько слов по-немецки, где же мой муж? Он отвечал, что не знает. Комендант, забравший моего мужа, свинья…
(Ниже свидетельница в заключение сообщает о условиях работы и жизни в соседстве к линии фронта, о том как для пропитания русских войск был согнан ото всюду скот. О том, как в середине апреля многих женщин под предлогом венерических заболеваний насильно переместили через Бунцлау в Честохау и там передали их полякам)
1 мая 1945 года фрау Ваан с дочерью Рози, фрау Еэшке с дочерью Лотте, фройляйн Улли, та дочь которой Елевин от Ваан, фрау Шнайдер из Шелендорф и множество других женщин должны были гнать скот из Брокендорф в Прибус, потом они вернулись. Коровы отправили в Россию. Мы с бычками затем пошли в соседнюю деревню, в Шелендорф, куда нам разрешили взять на запряженной волом телеге, наше последнее имущество. Женщины гнали оставшейся скот, быки, и тут для женщин наступило опять страшное время. Каждый русский мог войти в любой двор, изнасилования были совсем ужасны. Наш комендант молодой русский, постоянно напивался, целый день валялся в постеле.
15 мая 1945 пришло наконец наше освобождение. Всем нам сунули в руки записку напечатаную Комендантом поместья Нидер-Шелендорф о том что мы работали в русской военной части и теперь отпущены на Родину.
Поскольку я единственная из Бреслау, 85 км мне нужно идти с детьми, пошли тогда с людвигсдорфскими крестьянами — с херр и фрау Клуге, они очень мило ладили со мной и с детьми; чуточка еды, что у них была, каждый раз они верно с нами делились. Мы шли тот же самой дорогой, какой нас вела она сюда два месяца назад. Нигде больше теперь не было русских. Это редкость, если на них где-нибудь наткнёшься. Только пасажиры проезжающих мимо грузовиков нас докучивали, нас насиловали. Повсюду ещё на больших поместьях стояли русские команды.
Вернувшиеся крестьяне высадили на поле картофель. Озимые в окресности, да, раньше всё-таки успели посеить, мы думали теперь нужды не станет. По другому было в Дёйтманндорф. Там русские не держали полицию. Ежедневно текло обратно население, то которое бежало в Чехай. Некоторые из них ещё с телегой и запасами зерна, муки, сала, даже хорошее бельё. У нас же осталось тряпьё, ведь русские украли зимние одежды. Летнее, лёгкое, что мы отыскали в руинах и кучах щебня, где были домА, выглядит бедОво.
В Дёйтманнсдорф есть улица от церкви стороной к вокзалу Хартлибсдорф. От туда ночами приходили монголы с Хайндорфа, да даже с Грайфенберг, нападали на бедных женщин, избивали их, насиловали. Спрятаться вобще не помогало, каждую они могли отыскать. Пронзительные испуганные крики, вой, слышно было и на большом растоянии. Две женщины, которые я знаю по именам, поместили в Б. , у них обоих мужья остались в Сталинграде. У обоих милые дети. Теперь обе женщины хворают, чахнут, больше никто им не поможет.
Документ 182
Сообщение пережитого фрау М. из Гросс Оттенхаген, округ Замланд в Остпройсен.
Оригинал: 5 апреля 1951 года
Преступное насилие русских солдат; условия жизни населения в северно-восточной Остпройсен в период 1945—1948
Мы поспешно 24 января 1945 года покинули нашу Родину Гросс-Оттенхагген, округ Замланд, Остпройсен. Вместе с нашими сотрудниками мы выехали в направлении к Виттенберг гужевым транспортом, четырьмя упряжками. В следствии пробок на дорогах, не проехать и мы взяли окольный путь, направление Крёйцберг. В Мансмюйле перед Мансфельдом мы пережили 27 и 28 января налёты русской авиции, в бомбардировке были убиты четыре лошади.
29 января в 4 часа утра, как только мы отправлись в дорогу, неожиданно появились восемь русских. Офицер нас девять человек запер, а другие русские в это время разграбили багаж. Потом отобрали сапоги у мужчин, деньги, часы и документы; с оставшимися лошадьми и повозками мы пытались пробираться дальше.
Дороги оказались заперты грузовиками расформированного немецкого войска, во всяком случае за Мансфельд мы попали уже в колонны русских, которые сразу обменяли наше хорошие лошади, но всё-таки шаг за шагом мы продвигались и дальше блуждали вплоть до вечера. В рощщице мы пробывали переночевать, встретили укрывшиеся там херр Рееберг с его близкими.
Теперь вместе мы блуждали в глубоком снеге и жёстоком морозе, нас обогняли небольшие военные части русских, которые требовали часы и сапоги. При этом 80-ти летний херр Б., Мансмюйле, оттойдя в лес, был застрелян.
В страхе и безспокойстве мы дошли до одного большого поместья, русскими уже занятый, там мы должны были оставить наши телеги. Теперь пешком так шло дальше, пока мы не встретили другую телегу, к которым мы присоединились, все вместе 19 человек и 4 ребёнка. Непристанно появлялись русские, теребовали часы и тому подбное. Неожиданно нас нагнали две легковые машины с русскими, мгновенно они отобрали у нас всё, что увидели ценным: дамские сумочки, чемоданы, багаж, меха. Потом — быстро высртроиться для расстрела. Нападение оказалось так внезапным, что никто не решился ничего сказать. Мой муж, один из первых, был застрелен в затылок на моих глазах. Потому что мы стояли в самом начале, я слышала только выстрелы и крики, боль лишила меня сознание и я упала. Среди 19 человек оказалась я одна из всех без ущерба, херр Реефельд и депутант Вагнер тяжёло ранены пятью выстрелами, у трех человек ранения лёгкие. Даже наполовину парализованная фрау Рееберг была снята с повозки и застрелена. --- С последними силами мы собрались, отправились опять в дорогу, но были опять остановлены русскими и отвезли нас в лагерь Шёнмор, который общий концентрационный лагерь. Заботился кто-нибудь о раненных сказать я не могу, потому что сама с некоторыми другими женщинами скрылась из-за страха изнасиловний русскими.
Завязывая в глубокий снег, мы добрались пешком до Фуксберг, там происходило как везде, почти все женщины были изнасилованы, особенно — юнные. На следующий день нас повели колонами на Лёвенхаген, разместили в селе, поляки тоже были там. Самым ранним утром нас повели через Хоенхаген на Гросс-Бартен, от туда повезли мужчин на Прегель (примечание переводчика: река течёт через Кёнигсберг во Фришесс Хафф), прочих препроводили через Гросс-Оттенхаген в лагерь Зеевальде.

Возможно я оправдываюсь тем, что я теперь пишу. Пишу без смысла. Мне не с кем беседовать. Ну и пишу что рассказал бы вслух: машина не завелась, заночевал в деревне. Я позвонил в сервис, завтра приедут чинить моё авто.
Я оцениваю земельные участки рассписаные к продаже. Потом мне нужно в архивах узнать не задолжен ли владелец участка. Принадлежит ли ему участок и так далее.
В деревне Мекленбурга, чёрт его знает сколько километров от Берлина. Да, ещё 15 или 20 км. от Ноеропина в лесу какая-то деревня. Называется Биненвайде. Очень странно — Пастбище Пчёл. Так называется, если перевести на мой родной язык. Я должен там оценить участок с домом на нём. Старый дом. Таких домов в деревне только семь. Другие построены после обоих войн. Деревня расползлась по косогору над озером. Здесь вокруг только лес. Три раза в день приходит автобус из города.
Сюда поселили в 46 году кое-кого выселенных из Поммерн. Из Остпройсен, Поммерн, Шелезии, Судетен, восточнее линии Найсе-Одер, большинство из тех изгнаных десяти миллионов немцев, те были приняты английскими и американскими зонами окупации. В советской зоне селились мало кто, вот в Бинненвайде — лишь дюжина семей из пары деревень области Штетина.
На чердаке я нашёл тетрадку. Страницы исписаны карандашом. Детский девчачий почек. Шрифт Зютерлин. Немецкий шрифт. Как писали все тойче вплоть до 1943 года, когда Борман вдруг дал статейку в газету, мол такое письмо изобрели швабские евреи. С тех пор никто не учился читать немецких рукописей и не могли прочесть дневники своих бабушек. По профессиональным обязательствам мне идёт к лицу разбирать все немецкие почерка.
Та, кому принадлежал здесь дом, старуха на восьмидесятом с лишним году умерла. Вероятно она и вела эту тетрадку. Она записывала каждый день с февраля 45 до июня 46, пока жила где-то в Поммеррн, потом семья была выселена поляками в Германию. Типичная история. Ничего особенного. Со скуки попробую теперь за ночь перевести на мой родной язык её дневник. У меня нотбук на коленях. Я в просиженом кресле подле окна. У меня ещё почти полная бутылка очень крепкого напитка. Им я делаю себя ко всему бесчувственным среди лесов за чёрным окном и перевожу текст на мой родной язык.
24.2.45
Моя деревушка Прюцноу в семи км от Лабес, получила расквартирование.
Вообще у нас очень тихо, с девять дворов, а теперь оживилось, появились сапёры. Они должны строить железнодорожную ветку Берлин-Старгарт-Данциг, от туда Лабес-Регенвальде- Гюльцев-Воллин.
Нам на двор распределили одного лейтенанта, ещё одного унтерофицера и четырёх мужчин.
26.2.45
Сегодня уже рано утром стоял на вокзале полный состав с беженцами. Они прибыли из Остпройсен, округ Инсбург. Это всё же сплошная беда. Мы в деревне сварили огромный котёл супа, принесли к вокзалу, чтобы беженцы получили покушать немжко горячего. Были выгружены больные и мёртвые. Потом к полдню пришёл длиный поезд-лазарет, такие нужда и несчастье я ещё не видела.
Мы от BDM должны были в поезд, чтобы помогать при перевязках и тяжелораненных.
(BDM BundDeuetschesMädels — союз немецких девушек для отроковиц от 14 лет и юниц до 18 лет , параллель к Гитлер-югенд)
Вечером прибыл экстрапоезд Верховного штаба с вождём. О них тоже нужно было позаботися. Но тогда весь вокзал оцепил эСэС. Они получили бутербоды и кафе. Мы от BDM работали целый день. Приходили составы, одним за другим, но самое делает усталым это мороз и снег.
Нормальные составы всё время приходили с большим опазданием из-за многих дополнительных экстрапоездов.
27.2.45
Опять близится гром канонады. Сегодня утром в первый раз налетели штурмовики, было множество убитых на вокзале, потому что стоял состав с беженцами. К счастью не бомбили и рельсы остались в порядке. Долго убирали повсюду мёртвые тела. Ужас столько крови на снеге.
Мы помогали перевязывать раненых, их поместили в здании вокзала. Деревенские из наших принесли с деревни одеяла и тёплые вещи.
Вечером мы получили телеграмму от моей сестры, которая работает в Мекленбурге, в Ноеропине, мы должны немедленно ехать к ней. Но мы всё равно надеемся, что русские до нас не дойдут. Ведь совсем не просто оставить двор и скот и добро.
Сегодня в округе призвали к народному ополчению всех юношей, всех мужчин до 65 лет. Они должны строить противотанковые ограждения и охранять мосты. Лишь только некоторые оказались освобождены от мобилизации.
Мы девушки, целый вечер и ночью дежурили на вокзале.
Приходили одни за другим поезда, все благодарны, когда мы раздаём горячее и суп. У многих беженцев было уже давно нечего есть.
28.2.45
Потому что деревня лежит несколько поодаль от шоссе, видим там мы немного от потоков беженцев. Все дороги забиты беженцецами и солдатами.
Нам ещё погрузить две телеги, третья для корма лошадей. Наша чёрная кобыла в последнюю ночь ожеребятилась. Ну что же от этого станет, если мы оставим двор?
Мы сегодня опять испекли тридцать хлебов, так много нужно, потому что ото всюду идут беженцы.
1.3.45
Сегодня эвакуированые и многодетные семьи покидают деревню. Тоже все солдаты должны оставить деревню. Поезда теперь пускают через Регенвальде. На станции отцепили локомотивы, чтобы отправлять поезда в обратном направлении, потому что железную дорогу через Старгард русские уже пререзали.
Мы ночью упаковывали телеги, но нам до сих пор нельзя уезжать, председатель крестьянства округа, который тоже живёт в Прюцноу, угрожает застрелить каждого, кто попробует оставить деревню.
В сообщениях Вооружёных Сил было сказано, что некоторым танкам русских удалось прорваться к Старгард. Но они будут наверняка отбиты.
3.3.45
Рано уторм в 6 часов ворвались к нам первые русские, спрашивали о немецких солдат, первернули всё вверх дном.
Ночью мы сожгли флаги и портреты Гитлера.
К 12 часам, в полдень русских больше в деревне не было, а вместо того стояли наши солдаты, нас очень ободрили, но взять с собой они не могли. Так что мы должны здесь остаться.
Вечером опять появились в деревне русские, мы их почти не заметили, мы под обстрелом, сидим всём время в подвале, снаружи кругом бухает сражение, земля вздрагивает от взрывов, на нас сыплется с досок потолка песок.


документ 128
фрау Хедвиг Роземанн из Бреслау, рассказ пережитого
оригинал, 13 февраля 1952, 16 страниц, воспроизведён частично.
Пережитое и происшествия во время вступления русских войск в Лёвенберг и далее при очистке силой город для принуждённого вывода население к работам в тылу.
Мы жили в Бреслау и должны были 22 января 1945 года покинуть наш родной город в течении 2 часов, потому что немецкие войска занимали предместья на левом берегу Одер. Мы бежали в Лёвенберг к нашим родственникам.
13 февраля 1945 года объявили приказ очистить от населения город Лёвенберг. Русские уже совсем близко. Дороги были так забиты беженцами, что мы не могли выбраться из города.
(Среди боёв 14/15 февраля 1945 года жители оставшиеся в городе укрывались в подвалах)
Артиллерия стреляла целую ночь. Поэтому мы тоже целую ночь провели в подвале. Рано утром в 7:00 загромыхала наша дверь — русские здесь… Они как дикие ринулись в переднюю. Из шкафа вывали на землю все консервы. В сапожней мастерской все болванки были вывалены на землю. Это был сплошной грохот, раздались крики женщин. Женщин затащили в переднюю и изнасиловали.
(Свидетельница фрау Фрида Шнайдер из Бреслау которая жила на Главной Улице, Голдбергер Штрассе (Hauptstraße, Goldberger Str), сообщает о вступлении русских войск следующим образом:
„Первой воинской частью были несколько танков, которые ехали через город. За ними пошла пехота с длинными железными прутьями, все окна какие они только могли достать, разбивали стёкла. За ними пошли которые грабили украшения, часы, т.д. и мародёрствовали. Следующие, которые потом пошли, набросились на женщин, юнных или старых, всё равно и где бы женщины не прятались бы под краватью, в каминах или в подвалах. Их находили повсюду! Под конец пошли польские рабочие, что раньше в городе было попорчено, они поджигали с бензином и керосином лавки и дома членов партии.“)
Десять дней мы прятались в подвале.
Фрау Ёозеф 18 февраля 1945 года родила в подвале сына. Поскольку повивальная бабка жила лишь в нескольких домах поодаль от нас, пришла она быстро. Это было ужасно во влажном подвале. Младенец постоянно кричал. Мать с её обоими детьми была через два дня вынуждена вылезти из подвла, она вернулась и с её матерью на их второй этаж. Но обе не были не пощажена от изнасилований, даже не смотря на то что там карапузы смотрели на её юнную маму.
Через десять дней мы должны были покинуть старый город, нам русскими были указаны в поселении пригородных особняков (Villenstadt) две улицы: Кайзер-Фридрих-Штрассе и Бисмаркштрассе. Мы жили на Бисмаркштрассе 9 на первом этаже в квартире для учителей от херра Шпангенгеберг. На втором этаже лежали застреленные в кровати вместе с их дочерью супружеская пара учителей исскуства. Лица у них уже почернели. Мой муж и херр Фликер обернули тела простынями, вынесли на газон перед домом, где они там лежали несколько дней прежде чем их похоронили.
С обоих улиц жильцы из старого города оказались вынуждены накачивать воду для кухни маленькой калонкой на Кайзер-Фридрих-Штрассе. Мы там стояли часами в очереди, раз вода часто очень быстро кончалась. Эллектрические устройства были разрушены.
Одна 45-летняя учительница рассказывала мне, что она больше не может выдержать изнасилований русскими — ежедневно 20—30 раз. Русские изнасиловали её не обращая внимание на то что она тогда спала в постеле вместе с 80 летней старухой матерью! Это было как раз ужасно, что ни одна женщина не осталась пощажена! Русские приезжали машиной с фронта рядом и так это повторялось каждый день до трёх часов утра.
28 февраля 1945 года русские объявили, что все немцы город должны покинуть, посколько немцкие войска опять займут город. Немецкая артиллерия открыла огонь и 1 марта 1945 года мы отправились длинными колонами в направлении к Браунай-Людвигсдорф, где нам уже разрешено оставаться. Была оттепель, чудовищная грязь, улицы полны русских, они провожади нас косыми ухмылочками, мимо мы едва тащились с нашими тележками. У многих были тачки, у других санки, они просто не могли хоть чуть-чуть продвинуться, вынуждены были опять и опять расставаться с их последним имуществом, оставляя добро в канавае у дороги. Многие женщины и многие мужчины на костылях. Это зрелище плача. Мы должны постоянно держаться правой стороны, ибо русские с их дребезжащими допотопными машинами постоянно нас обогнали к Грёдицберг. Город они тоже очищали от населения. Нам нужно было вселиться в гостиницу в Людвигсдорфе, но там были повсюду русские тож на молочной ферме и на больших имениях в начале деревне. По выходу из деревни мы искали квартиру, потом мы жили в 94-ом у Ханке, нам разрешили там остановится на 8 дней.
(товарищество жильцов рассказчицы остались пощажены от изнасилований потому, что среди них находился один русскоговорящий мужчина)
Внизу в двух комнатах были 30 женщин из Лёвенсберга, которые жили соломе, день и ночь не было у них от русских никакого покоя, вот как раз подобное выше с фрау Ёозеф с детьми и её 63-летней матерью. Среди тех женщин оказались супруги аптекари, они приняли яд в то время как её муж умер, женщину всё-таки спасли.
Женщин Людвигсдорфа слышно ночь и день , хотя они пусть они и прятались в стога сена или соломы. Русские искали везде и находили везде.
Однажды я видела католического священика Людвигсберга, пристера Лоске, посреди улицы его окружили шесть монашек в цивильных одеждах, старушонки, они перед ним на коленях просили защиты от русских. Выскочил русский офицер, прикладом автомата боем по спинам развеял собрание.
В следующую ночь раздался большой шшум: 30 русских вседядись в наш дом, они спали на лесницах, лестничных площадках. Во дворе стояло ауто с солидным орудием, а на пашне они вкопали одну зенитку. Утром появились немецкие самолёты, началась стрельба. Мы стояли на подооконниках , смотрели на всё лишь с мыслью, только нас застрелили б, чтоб мы наконец от всего были б избавлены. Расчёты артиллерии были у нас два дня, потом они выступили на Лёвенберг.
8 марта 1945 года нам было нужно покинуть Людвигсдорф, потом идти через Дёйтманнсдорф, повсюду разрушенные дома, мародёрство, грабёж, уничтожение.
В Дёйтманнсдорф нам навстречу 19-летняя плачущая девочка. Русские застрелили её мать, фрау Анна Хайе(р) на её 51 году жизни, из-за того что та закрыла собой дочерью, не допустить изнасилований.
Ещё пару домов дальше лежали тела двух растреленных немцких солдат.
Потом мы дальше через Хартлибсдорф. Там нам навстречу странная процессия. Мужчины, пациенты учреждения для душевнобольных в Плагевитц. (О происшествиях в Плагевитц сообщает Steinsetzer S.H.:“ 14 февраля 1945 года русские вступили в нашу деревню Плагевитц. Поскольку в деревне находилась ещё горстка немецких солдат, которые оказали русским сопротивление, часть нашей деревни за это было полностью уничтожено. С моими близкими и нескольким соседями мы остались дома, когда большинство деревенских всё же бежало. При вступлении русских мы вскоре раскаивались что не бежали вместе с остальными. Последовали теперь недели издевательст и изнасилований. Мы жили три недели на театре военных действий между фронтами, и вы можете себе что это значит. В Плагевитц находилась лечебница для душевнобольных. Как только русские здесь были лишь дня с два, уже лежали в садах и в канавах у дороги повсюду трупы пациентов учреждения забитые или застреленые. 8 марта 1945 мы должны были покинуть деревню в течении короткого времени.“) В пути они ещё одеты в одеждах лечебницы. Некоторые натянули на голову носки. Некоторые повесили себе на плечо ободраную тушку кролика. Они были поселены в Дункенвальд. Мой муж встретил их вновь среди пленных в тюрьме в Волау. (Как сообщал муж рассказчицы, до самого конца войны русские держали в заключении около 2000 человек разного происхождения и возраста от 12 летнего мальчика вплоть до 80-летнего старика, чтоб потом чудовищными маршами гнали их в лагеря пленных и принудительного труда.)
Мы отправились дальше и нам разрешили, потому что весь день сыпал снег, остановиться в деревне Грёдицберг. Мы попали на поместье фрау Праузе. Там мы получили большую комнату на первом этаже. Справа и слево — солома, в середине — узкий проход. Мы были включая и детей 28 человек.
Ночью появился русский контроль: два русских с автоматами, зажигали спички и держали огонь у каждого отдельного лица, чтоб посветить. Напртив нас лежал крестьянин из Штайнау с семью маленткими летьми. Старшая 15-ти лет. Вот её-то русские и заметили. Один из русских уселся на наш мешок со множеством свежего хлеба, который мы днём раньше выторговали у булочника в Грёдицберг. Другой русский улёгся между пары крестьян где и их 15-ти летняя дочь лежала. Мы слышали жалкий стон и плач девочки, тоже её мать рыдала. Крестьянин и другие дети затихли как мыши, потому что второй русских держал под прицелом своего автомата. Когда один русский освободился, тогда второй тоже набросился на девочку.
Из-того что в это время безостановочно сыпал снег, нам было разрешено остаться здесь на три дня. Потом нам нужно идти дальше… Обледенелая, скользкая дорога скатывалась с горы, в крестьянскую телегу запряжены две коровы, медленно с трудом продвигались вперёд, за ними мы толкали коляску с младенцем , потом наши дети. Фрау Ёозеф и я на подмене, мой муж и фрау Лангер помогали тянуть коляску. От Грёцберг мы видели белые флаги на всех окнах чердаков. Следующая деревня, в которой нам разрешили остановиться, называлась Адельсдорф. И здесь тоже от русских кишело повсюду, в каждом доме было по крайней мере 50 человек, которые освободили комнаты и лежали на досках устроеннных там нар. Везде опять постояное разорение и разбой. Деревня была очищена от местных жителей. По выходу из деревни нам разрешили вселиться. Это был дом для престарелых точно напротив на отшибе последнего жилья. Фрау Ёозеф для младенца сварила из муки супчик, ибо из-за долгих изнасилований молоко у неё совсем пропало, молоко же найти ведь негде.
С дворов русские забрали коровы, и все коровы, которые ещё сами по себе кругом бродили, русские их ловили. Скот выл на весь окрест в пустых деревнях, через которые мы проходили.
Нам разрешили в Адельсдорф остановиться на два дня. Но контроли, грабёж и изнасилования каждую ночь, иногда десять раз на дню обыскаивали нашу ветошь, совершенно ужасно. Что русские у нас отняли — наконец и вовсе незнаем что ещё у нас есть — ничего ценного больше не имели. Наконец рады, что хотя бы оставили нас живыми.
После двух дней нужно нам сново дальше в дорогу на Войтсдорф-Бандманнсдорф, через которые шли множество войска. В Бандманнсдорф был именно главный штаб русских. Гражданских мы вобще больше

откровенно признаюсь, что пьян я до сраки полностью второй день в цивилизации с 29 января без любых лебенсмительн прожил в лесу в снегу и морозе и до 15 градусов и ещё армбруст арбалет; оружием чтоб найти мясо и убил двух ДВУХ зайцев достаточных мне было на это дни в ферстарте натур от льда этой жизни где был один совершенно в густуще леса и варил кору от деревьевев потому что страшно от цингы хотя я был свободен даже свободен сесть на мотоцикл и приехать в цивилизацию, жил в лесу один до вчерашнего дня пока за новым годом не приехал в Берлин эти дни в лесу без жратвы я переводил на мой родной язык из немецких документов их области немецкого тёйче сорок пятого года, когда русские энтвёлькерн всю ост пройснен холод — холод января и весны потом 45-го да в память всех тех тож на бегстве от русских изнасилованые бабы без молока в сиськах для приключившихся родиться в сорок пятом я пошёл в лес и снег мороз на новый год в память моей любимой родины в отличии от родины нелюбимой жил в снегу и на третий день заснул ночью в мороз у костра когда жарал зайца браконьерски его подстрелив да!!! ё

у меня ещё айне менге шнапса дома хватит перевести с немецкого соображения меня самого на русский язык чтоб вставить эту историю в окошко моего блога
пункт
ну что вам сказать ещё сучье дети русские или немецкие или юден в лесу в холоде и страхе сейчас умереть в голоде среди мороза и какого либо шутца тоесть защиты без надежды когда знаешь всё любимое — говно ГОВНО — ДА я в лесу знаю неделю на моей шкуре всех вас без различия одинаковой крови лишь означеной словом немецким или с русским
да — пункт
пункт я в сраку пьян
безофен
беклопт
васс носх?
вот майн ное год совсем новый старый год той же самой ненависти истории одних к другим

ну да, значит воскресение, декабрь и совершенно необычный холод для места нашего проживания, семнадцать градусов мороза, солнце, снег и слегка метель, когда, спонтанно как обычно, собрались поехать в лес на мотоциклах, жарить мясо, всртетились с ним у него дома сначало, купил я по дороге мясо, обрадовался, что так невероятно дёшево, потом он брезговал остатками куриц для супа, которые я купил, разочаровался узнав, что у меня в рюкзаке не настоящее мясо, а курица, но я не понимаю ничего в rippchen  lachs, filles  всё эти означения продуктов мясной промышленности, можно пожарить что угодно и в лесу, главное, должно быть жратвы достаточно, тем более при морозе, нужно жиры иметь и колории чего угодно, уметь отдыхать, спать не замёрзнув, правильный  костёр, конечно, беречь тепло в себе,сосредоточенность, силы тратить экономно, на рассвете в семь утра  завели моторы мотоциклов согреть масло в цилиндрах и коробках передач, пока упаковывали свои тела в кальсоны, кофты, свитера, перед тем ночью он собирал какую-то хитрую архитектуру компьютера изумив меня тем что функционирует на экране телевизора и я понял, что он гений электроники, двадцатилетний Моцарт низких токов, подруга его уехала к своим родителям, горка презервативов в цветных фантиках в вазе на краю стола среди эллектрических приборов, осциолограф, больше никаких названий приборов не знаю, я б смирился б с его гениальностью, если б он пил вино, курил, но хотя б и презервативы в вазе говорят мне что ничего человеческого ему при  гениальности совсем не чуждо, значит —  Моцарт композиции из  процесоров и транзисторов.
 Регулярные шоссе. 65/70 км/ч. Мелкая пыль снега по поверхности асфальта. Замёрзший лес. 17 градусов мороза. Никакого чувства в пальцах жать рычаги сцепления или тормоза. Свернули на просёлок в поле. 35 км/ч. Потом тропой по лесу. Больше скользим, чем едем. Быстро опереться на ногу, чтоб не опрокинуть  мотоцикл и переломать себе кости. Небо блеска стали. Безо всякого цвета. Наконец остановились на берегу озера. Собрали дрова. Костёр разложили широко,  прокалить землю, если остановимся здесь, заночуем,будем потом спать на кострище, подвинув костёр в сторону. Теперь работа топором. Косо к огню натянуть  брезент, чтоб жар отражался нам на спину. При дыме, грязи, морозе любые усилия измочаливают тебя в конец. Ворох камыша под ложе. Потом вечером опять устраиваться по-новому, когда перенесём костёр.
Наконец очень даже комфортно и тепло. Теперь его разочарование, когда он увидел, что в сковороде не мясо, а курица. Ради курицы никакого смысла ехать в лес её жарить. Долгий разговор о Сталинграде. Как там два месяца при сорокоградусных морозах жили солдаты в норах в земле, без еды, в сражении, то атаки, то отступленя, автоматика самосохранения организма при ежесекундном ожидании ранения или смерти, ясное сознание отсутствия какой-либо надежды, пока не выжил из ума обманываешь себя смыслом приказов. Ужас.  

Я не вижу культуру как далог. Не думаю, что диалог возможен. Исторически сложившийся обиход нравственности общества, то как общество себя понимает — совершенно уникально и недоступно пониманию вне определённого культурного образования. Запад и Восток, Азия и Европа говорят на разных языках друг с другом. Их стремления и идеалы разные до сих пор. Теперь если Восток и стремиться перенять технологии Запада, Восток остаётся всё-таки себе верен. Здесь я имею в виду прежде всего место одного отдельного члена общества.  Идеальная цена человека в обществе.
 
Первый артикль Конститутции Германии начинается со слов:
„Die Würde des Menschen ist unantastbar“, что для нас представляется универсальной максимой. Напротив того  в мусульманском мире абсолютным является не человек, не свобода личности (Ирак Verfassung: The Preamble:In the name of God, the Most merciful, the Most compassionate{We have honored the sons of Adam}, но именно вероисповедание „сынов Адама“. Не свобода мнения и веры, независимость суждения и достоинства человка, но устанвливается именно единственным правом гражданина привержерность Исламу: (Article 1:The Republic of Iraq is a single federal, independent…) Article 2:First: Islam is the official religion of the State and is a foundation source of legislation: A. No law may be enacted that contradicts the established provisions of Islam …)

Диалог с Востоком невозможен потому что нет конрагента, договориться с Господом Богом нельзя, Его дОлжно слушать. Если  твой собеседник лишь проводник воли и слова Аллаха, допустим, а не человек в крови и плоти, говорить нам не о чём. Так произошло и в СССР где  человек в Конституции отсутствовал, но шла речь о его роли в коллективе. Человек был определён волей партии, идеалом был коллектив, но не личность, не уникальность человека, но утилитарность работника.

Так вот культура — это сознание ценности человека, понимание места человека в истории, die Werterfahrungen отдельного человека, которое зависимо впрямую того где человек вырос.
Ну и так далее

Сейчас слишком актуален вопрос  в Германии — интергация иностранцев, отказ в интеграции исламским миноритетом, ассимиляция и интеграция и так далее и тому подобное, чему найти вообще ответ невозможно без того чтоб самому не отказаться от das Abendland seinen eigenen Werten  в сознании которых мы — европейцы — были воспитаны.  Должны будем смириться с тем что конвертирование из одного вероисповедания в другое больше не дело личной совести, но предательство крови своего племени, согласиться с оглашением себя Vogelfrei — в лучших традициях Барбароса или des Stefan des  Heiligen von Ungarn  указом которых  нехристы лишались всех прав и превращали в рабы. Или наоборот — отдаться обрезанию, принять  Ислам, чтоб востановить мир с арабами и интегрировать турок, например, в общество Германии. 

Я веду не здоровый образ жизни — письмо лишает сна, как раз в постели уже приходит что-то новое в голову, собственно сон в прямом смысле —жизнь тела духовная

У нас дома была книга „Жак Казот: Влюблённый Дьявол“. Возможно, до этого всё таки у тебя не дошло, книгу прочесть, поскольку и ты всё читал без разбору, что попало в руки, и тогда как раз, ты отложил её в сторону — академическое издание выглядело уж слишком солидно: тёмно-коричневый коленкор тома отсылал ко всем кожаным переплётам старых книг, которые у мальчика, каким ты тогда был, вызывали почтение, но не любопытство, ибо твой ещё неуверенный опыт читателя говорил тебе уже, что вся литература утверждённая традицией чтения и критики — скучна.

Разумеется,  я рассказываю теперь скорее о себе, и твоё отношение к чтению, было несколько другим, или совсем другим, мы мало говорили с другом-другом о книгах, которые читали, это и понятно — переживание читателя или зрителя очень лично, даже интимно, а внешние признаки жизни более убедительны, чем сокрытая жизнь любителя исскуств, и мы посвящаем наше общение именно внешнему.

Когда я пятнаднадцатилетним прочёл „Влюблённого Дьявола“, я был видимо сильно впечатлён историей, если навсегда запомнил её перепетии. Теперь мне пятидесятилетнему понятна цена популярной литературы 18 века —  современый дешёвый бестселлер если переживёт столетие, тоже заслужит академическое издание; но сочинёное ради праздного развлечения, заслуживает сегодня призрение снобов и принебрежение интелектуалов.

Я перечитываю популярную литературу сново с тем же удовольствием как и в первый раз, вспоминаю себя пятнадцатилетним, проглядываю сквозь строки того мальчика. Смотрю что тогда могло бы меня впечатлить или теперь себя в моём ныне дне.  После моего отречества  мною ещё кое-что узнано и понято, я сегдня читаю умолченное Жаком Казотом.

Сюжет прост: юнный аристократ наученный кабалитистом, в очень романтическом окружении руин некоего замка заклинает дьявола; дьявол являет себя как есть — отвратителен, ужасен, но безсилен перед магическим кругом, черта которого окружает Альваро; аристократ, прячущий страх  под маской выскомерия, приказывает чудовищу, принять подабающий свиданию с благородным человеком образ. Дьявол выбирает себе личину прекрасной женщины. В протяжении рассказа она заставляет Альваро забыть её подлиную суть, всё говорит о том что она влюблена в него. Теперь и Альваро любит её отчаянно, забыв, что чудесная Бьяндетта, носит имя им самим ей данное. Наконец кульминация: в момент их плотского познания друг-другом, Бьяндетта отвечает возлюбленному на его нежные обращения: „Ох, нет-же, нет! Мне не достаточно зваться Бьяндетой; ты меня так назвал, мне льстило моё имя, оно было мне как твоя ласка; но тебе же известно кто я на самом деле. Я Дьявол, любимый Альваро, я Дьвол…“ Далее ужасное существо голосом сладчайшей нимфы, разумеется, требует от Альваро произнести: „Мой возлюбленый Вельзувел, мой любимый, я твой, я преклоняюсь пред тобой!“(К слову — Beelzebub в переводе с иврита значит „Повелитель Мух.“ В Новом Завете упомянут в „Евангелие от Матфея“ Nr: 10,25, 12,24, 12,27  „Притчи Соломоновы“: „Мухи згнояют елея сладость…“)


Кого-либо обмануть невозможно без того чтобы самому, хотябы на мгновение, не обмануться. Я не говорю: „поверить собственной лжи“: рассмотрение теперь парадокса содержащегося в актуальной фразе, уведёт меня далеко от темы. Меня занимает вопрос, как могло случиться, что Дьявол верит собственному театру и в самом деле так любит Альваро, что будто готов идти с ним под венец. …К сожалению не помню, как Пастернак перевёл тот стих, где Мефистофель на вопрос Фауста „Кто ты?“ - отвечает: „ Я часть той Силы, что вечно Зло желает, и Добро постоянно создаёт“.


Сейчас, если я скажу, что всю мою жизнь я выступал попеременно то в роли Альваро, то в роли Бьяндето, я затрону тем самым нечто мною избегаемое упоминания. Собственно мою жизнь никто не знал и не знает о чём я говорю. В моём-то возрасте притворяться смешно, притворяюсь я всё реже. Больше не представляю себе, кто я на самом деле. Пройдёт ещё лет десять и я увижу в зеркале омерзительную харю Дьявола.

Я в сладкой меланхолии. Мне слегка грустно. Я отдал билет в театр на «MordsNacht», кому-то легко ехать ночью в машине до моря и в отель, где теперь это убийственное предприятие — «НочьУбийства», чистая классика детектива: преступление происходит в ресторане среди ужина, мисс Марпл и Холмс присутствуют непременно, зрителям презентируют прилично одетого, пахнущий гримом и одеколоном труп, зрелище в прикуску с французской кухней,хорошие вина,  всё вместе даже и не очень дорого в старом замке на заброшенном вне сезона пляже.

Промок дождём, пришёл домой, счастлив от того что смотрю в окно, где больше нет горизонта, всё затянуто туманом, никакого горизонта, бесконечность,  ещё — трасса: автобусы и грузовики; алчность моего зрения.  Я всегда мечтал быть водителем грузовика или автобуса ехать за край тумана за край  леса.  Дерево выше дома, а лес — лес отгадываешь за туманом.

Встретил приятеля,когда стоял в очереди к кассе в продовольственном магазине. Не хочется употреблять слово „супермаркет“, подобные этому транслитерации в русском мне языке непривычны, а слово «гастроном» моего детства не покрывает понятие «супермаркет», и тоже «продовольственный магазин» другое, чем лавка в которой купишь всё — от зубной щётки до буханки хлеба, то есть — универсам.

 Значит я встретил в «универсаме» Райнера. Мы знаем друг друга пунктиром, за много лет несколько раз пили вино у него дома, а среди всего остального в жизни каждого из нас мы по отношению друг к другу соседи и прохожие.

В понедельник был дождь, были праздники по случаю двадцатилетия падения берлинской стены, все улицы во Фридрихштадт и кругом запружены народом. Перекрыто повсюду движение. Я на мотоцикле пытался пробиться к Потсдамерплатц, посмотреть когда же опрокинется «домино» - на длину целых два километра до Райхстага выставили блоки расписанных детьми из пенопласта символические камни, которые в двадцать ноль-ноль после торжественных речей политиков у Брандебургских Ворот, свалят первый камень; итак в «домино эфект» каждый блок падёт один за другим на всём протяжении символического ряда стены длиной в два километров. Мне надоело под дождём толкаться в толпе — после работы и ужина ещё поехал смотреть историческое событие, потом на ночь хотел  отправится в отель на море в замке где Ночь Убийства, раз на следующй день до полдня я свободен.  Но вместо того вернулся домой.

В «универсаме» в очереди к кассе поздоровался с Райнером, и узнал, что его собака, дакель Му два дня назад умер на семнадцатом годе жизни от сердечной недостаточности. Я утешал Райнера, прижал его к моим мокрым чёрным мотоцикленым доспехам, он всхлипывал, когда я хлопал его поспине.  Мы пили вино у него под портретом дакеля Му.

Это была трагедия одинокой старости профессиональной Княгини Ночи, звезды шоу травести, теперь среди глянцевой шелухи фотографий представлений с экзотической дамой никогда жизнью не одаренной девичеством. В дамской сумочки плетёной из пластмассовых шнурков груда жалкой мишуры — окаменевшие кремы косметики и гримы, тусклая бижутерия семидесятых годов прошлого века.

Я признаюсь в том что я НЕСКОЛЬКО пьян. На сколько?
Всё очень доступно и не достижимо. Да, в том смысле  грохнуться в кресла, воздвигнуть компьютер себе на живот, нажать кнопку, возникнут буквы, продолжить витийство не имея представления о том, продолжение чего есть этот документ. Совершенно  недостижима ясность ни одного высказывания.
Я не совсем пьян, раз пишу по-русски.
Ещё пару глотков, битте-битте…
Я примерно в том состоянии в котором могу разболтать тайны…
Мои тайны, к сожалению никому неинтересны.Я так люблю свои тайны, ну почему же никто не домогается моих тайн? Я ревновал бы каждого к моим тайнам. О, я лелеял бы свои тайны!  О, какое наслаждение! О, как бы я сладко страдал! Какое всё-таки счастье нести свой крест! Но ведь никто меня не любит.Нет никакого смысла в тайнах и какая же глупость нести крест, если нЕчего скрывать от любимых, которых нет.Я даже вырос при безотцовщине.
Мне уже не тридцать три года, я давно  растерял собУтыльников и попутчиков. Меня не распяли. Я во-время покинул Иерусалим, то есть — Рим, имею в виду Третий. Мне больше не интересны ни их сегодняшний Цезарь, ни настроения плебса. Это скучно ведь интересоваться кем-то, кто вечно  ковыряетсят в собственном говне. Так что давай не говорить о моём родном.
Налей мне битте-битте ещё по-верху, я не настолько пьян, чтобы разлить.
Мы поцелуемся и дальше выдам признания, они окажутся тобой пОняты, когда ты это скопируешь и вставишь в окошко автоматического перевода в русле традиции греко-иудейской цивилизации. Я постараюсь теперь о твоём разочаровании. Давай чёкнемся.
Если история не только собрание фактов, но и забота о том сколько гекталитров крови жертв омывает душу того или иного диктатора, то история относится к одним из разделов Библии или Талмуда.  Когда  мы с тобой трахнулись это есть факт, а моральные оценки это уже должно быть Библия. Нытьё и плАчи — факту совершенно безразличны. Вопрос о том кто виноват не вопрос истории, но психологии. Для какой-нибудь консультации молодых супругов и разведёных брачных пар. Некоторые семьи зиждятся лишь на согласии поиска вины каждого из супругов. Европы так вот и образовались на вопросе вины. Вестфельский или Версальские договора. Мы не виноваты ни в коем случае: вой плача твёрдо очерчивает границы наций на Востоке.
 Мой бокал опять пуст, я обожаю пошлятинку, а я ещё ни в чём не признался. Налей-налей мне битте, я пущусь в раскаяние несовершёной мною вины. Это ужасно, быть невинным!Я так страшно мучаюсь из-за отсутствии вины, честное слово.МНЕ ТАК СТЫДНО, ЧТО Я НЕВИНЕНННННН! Может быть я совсем пьян? Где мой крест? Большой дерявяный, чтоб взвалить его на плечи. Где он? ГДЕ ЖЕ ОН?

вот теперь перечислить всё что я ненавижу
больше всего я ненавижу звукопроизводимые аппараты
когда соскочила от меня последняя девчушка, самый запоминающийся мне оргазм это я испытал когда скинул в бак помойки громкоговорители и маленькие штучки с верёвками с подушками на концах в уши!
потом — радио! мне достаточно один или два раза пойти на концерт. Да, выбросил её телевизор! они все слушают музыку чтоб не слушать самого себя. разговарить с самим собой они совсем не хотят. они лучше слушают какие-нибудь барабаны и песенки. ПОСТОЯННО! Я с такими людьми не общаюсь. Когда у меня была машина, всякий раз новая, я вырывал сразу радио с кишками проводов из кармашка приборной панели, чтоб пассажиру не пришло в голову играть такой игрушкой. Они не хотят ни с кем бесодовать. Им нужно себя убаюкивать камим-нибудь песенками.
предпоследняя девчушка с отвратительными нотами сопрана её бабьего голоса — о как её слушают безработные!? я ненавижу бабьи сопраны и мецосопраны, я могу сжиться лишь с героическим контральто, я ненавижу бабьи голоса. Она — сопрано —  психолог при бирже труда, чтоб выстраивать профпрофили ищущих работы. Она дома однажды меня засадила ради своего удовольствие за какой-то дурацкий тест в котором сначала арифметика. Я после первого задание это издевательство  прекратил. Один из моего клиента писал в мандате вот так: 0,5 евро. Мне объяснили что это значит 50  центов. Я понял тут же, что меня обманывают. Там где 0, там нет никаких пятидесяти, никакой пятёрки, никаких центов. Нуль есть нуль — хоть с запятой, хоть без. Потом сопрано мне подсунула листочек с всякими треугольниками- квадратами и туда надо было что-то вставлять, чего пропущено из этих фигур. Я ничего не понял. Я не решил ни одного задания. Она сказала что у меня коэффициент как у идиота. у меня Ку пятьдесят.
я ненавижу домашние библиотеки. зачем нужно держать книги, чтоб никогда их не перечитывать и смахивать с томов пыль? Дюжина книг достаточно. Кто перечитывает опять  дюжину в течении года? Этого достаточно на целую жизнь. Я ненавижу когда говорят только цитатами. У большинства людей в голове нет ничего, кроме цитат. Большинство книг вобще только на то чтоб их забыть. Я сам сочиняю каждый час новую историю, мне истории мной сочиненёные мне интересней, чем истории которые я прочитал.
Я ненавижу мобильные телефоны. Их нет у меня уже десять лет. Я помню что мне всё время звонили по-работе по-всюду. Мне самому звонить некому.
Что ещё? Холодильники! Всё самое вкусненькое, если  только деликатес  положить в холодильник, лакомство станет вонять ядом. Держат холодильники на чтоб хранить жратву для собаки.Человек покупает пятьдесят грамм того или грамм сто этого каждый день, если хочешь кушать, а не жрать. Я выкинул холодильник на свалку сразу когда съехала от меня жена пять лет назад.
Теперь выкинул письменый стол. Зачем мне птсьменый стол, если пишу на Нотбуке на моём животе, когда лежу на матраце или сижу в кресле.  Я совершенн счастлив, что у меня больше ничего нет из того, что я терпеть не могу. И  меня уже три года нет машины! Я помню чувство невероятной свободы, когда я продал машину и понял что больше никогда, никогда не буду иметь автомобиль. Никаких тебе страховок, налогов, ремонтов, запчасти,быть привязан ремнём к креслу во время езды — безумие, искать паркплатцы! Я знаю, что все люди держат машину чтоб её любить. Нечто бездушное проще любить чем человека. Они любят даже не предмет но лишь идею перемещения своего тела в пространстве. Их не хватает сил на то чтоб представить перемещание себя в пространстве ногами со скоростью в 5кмч.
 У меня детский мопед. 50 кубик сантиметров. Мне достаточно 4 лошадиные силы. Им почти не ненужны запчасти, там нет ничего, что могло бы сломаться. Мопед едет совершенно нелегально быстро — 90 кмч иногда, но мне даже и этого не надо. Ну по какой целине, в какому поле, по какому болоту безо всякого даже намёка на дорогу, можно ехать 90 кмч?! Мне нет никакой надобности кудато в пункт А и ли в пункт Б. Мне интересно что лежит  между пунктами. Мне не интересно перелетать из одного города с достопримечательностями к достопримечательности города другого. Все достопримечательности и все города одинаковы. Все гостиницы одинаковы. Я ненавижу гостиницы.
 Это перечисление ненавистей. Сейчас перечислил все ненавистные мне предметы. Потом ещё вспомню какие-нибудь……….

хрен его знает, отчего я проснулся ночью? все лампочки перегорели, пишу в полной темноте, клавиатуру не вижу, под потолком я не держу никакого света, у меня есть только настольная лампа, чтоб сны могли бы жить за густыми тенями углов комнаты, притаились бы страхи — я объяснял так однажды жене а потом ребёнку. Вспомнил теперь потому что вчера опять проезжал мимо дома в котором мы когда-то с женой ходили на курсы гимнастики беременных, нас учили интимностям языка плода в животе, женщинам обходиться со схватками, болями, уметь давить животом при родах. Нам мешало в кровати её брюхо, я ложился спать на пол в другой комнате, не умел заснуть если жену не обнять, прислушивался к её дыханию во тьме за открытыми к ней дверьми, незаметно для себя проваливался в сновидение.



Я этой ночью загрузил книгу Golem из интернета, хотел сразу читать, сначала рассматривал картинки — картинки пришли ко мне с текстом в особенных папочках — потом приискал в интернете подходящие для них ярлыки, до чтения так и не дошло: может быть настроение у меня не располагает к чтению романа Meyrink(а), может быть я уже слишком стар для полётов фантазии. Я больше не восторжен, сразу вслед за отрочеством наверно ещё был во мне если и не совсем намёк на религиозность, то хотя бы понимание этого расположения к Вере души да сердца. В мою молодость религиозность представляла собой опозицией по отношению к государству. С возрастом я потерял любую возможность допустить наличие в Мире хоть чёрта, хоть Бога и знаю точно, что смерть прекращает всё.

Мой очень хороший приятель тогда жил на даче под Москвой, не ходил на работу, шабачнил то там то здесь, сам образ его жизни как фронда к совку; после увлечений то йогой, то будизмом, наконец крестился к тому же, стал посабливать чему-то в храме, рукоположен в дьяки после послушничества что-ли — здесь я совсем не разбираюсь в деталях — потом он отправился на Урал востанавливать храмы в деревнях, положен в священники, значит — карьера.

Я выехал из страны, навсегда, я всё делаю навсегда, без обмана. Только однажды, году в 93/94, Москву навестил с женой и ребёнком, хотели здесь погостить месяца три — согласно визе, но через десять дней в панике мы убежали, остаток отпуска провели на Réunion в их тамошней столице СанДени: по дороге в Париж — где исключительно лишь дома моя жена — во Фракфурте купили с бухты-барахты в агентстве путешествий билеты на самолёт, забронировали номер гостиницы на острове на все два с половиной месяца, вместо Москвы — вместо моих друзей, каких-то родственников,вместо бредовых разговоров на кухнях о политике и православии, буд-то словно в Германии в 16 веке перед реформацией,честное слово; вместо толп серых несчастных людей на улицах… Наш карапуз зато научился плавать по самой серёдке Индийского океана, мы забирались к жёрлу вулкана, смотрели как в нём что-то варится под парами и дымом, а я неожиданно для себя получил работу на Réunion. Во Франции заработок никак найти целый год не мог, уехали с женой в Берлин — юрконсультант каких-то покупок-продаж. А тогда в заморском департаменте, в той же самой Франции, но на растоянии десяти тысячи километров от Парижа в гущах пальм под дождём на острове в Индийском океане я устроился на работу! Сейчас ночью думаю, что был тогда полным идиотом! Собрался! Île de la Réunion переводится «островом собрания(съезда совета, конференция, ну что ж ещё в русском для à la réunion des fédérés de Marseille et des gardes nationaux parisiens и так далее на исходе 18 столетия)». Два бокала вина, три сигареты. Пора ложится спать, может быть засну. Полчетвёртого утра. Каплет дождик за окном. Как на Réunion, помню теперь: месяцами и годами текли дожди, водопады, ручьи в горах, повсюду грохот волн бьющихся о скалах, апатия полудня за столиком ресторана, чтоб нормальному человеку спиться и заплесневеть, толпы туристов. Они все ненавидят природу. Они любят смотреть на природу из окон автобуса, посещать деревни креолов, как посещали бы Зоопарк в Берлине. Ненавижу экзотику. Пойду спать.

Ссылки:
Jacques Henri Lartigue 1978 by Roger&Bernhard Verlags KG München
Jacques Henri Lartigue, Phototagebuch unseres Jahrhunderts, Herausgeben von Richard Avedon, gestaltet von Bea Feitler, («Diary of Century», The Viking Press, Ney York, 1970) Verlag C.J Bucher Frankfurt/M, 1970
Jacques Henri Lartigue: l'album d'une vie : l'exposition
Von Jacques-Henri Lartigue, Martine d' Astier de la Vigerie, Centre Georges Pompidou, Quentin Bajac, Alain Sayag Veröffentlicht von Centre Pompidou, 2003
Jacques Henri Lartigue: l'empreinte du bonheur, by Bellier, 2003
http://www.lartigue.org/fr2/jhlartigue/index.html
http://photography-now.net/listings/index.php?option=com_content&;task=view&id=618&Itemid=249

http://www.boston.com/bigpicture/2009/10/the_berlin_reunion.html

впервые, когда я стал осмысленно смотреть на окружающее меня, я застал мир неизменным. Совершенно непредставимы перемены трёхлетнему, когда гулял с мамой подле дома в сквере среди колоссально  разросшихся кустов,  теперь я так спустя сорок пять лет  вспоминаю. Растения  кругом для меня были всегда такими, когда их впервые застал взглядом,  невозможно представить, что мир был другим, в котором  деревья ещё не насажены, дома не построены.  Может быть мне кажется, что помню пухлого карапуза с  золотыми кудряшками висящими у него на лоб, а не видел какую-то фотографию на самом деле. Но ведь всё-таки знаю от чего-то, как учился ходить в том скверике: вправлен в упряжку на груди, чтоб мама успела меня на стрипочки  подхватить, когда я успел-бы споткнуться и упасть.  Я не уверен, действительно ли помню, например, моё коричневое пальтишко, как надев его, отправлялся зимой в  младшую группу  детсада в соседнем от нас доме.  Открыть тяжёлую огромную с квадратными гранёнными окошками дверь подъезда я не мог: из закуточка  за лестницей выходила лифтёрша тётя Настя распахнуть мне дверь.  Длилось очень долго, я вслушивался в вой моторов лифта вызванного кем-то на этаж, разглядывал через стёклышки окон двери картинку  двора с заснеженными деревьями и  сугробами проглотившими скамейки вдоль дорожки к проезжей части, притулившиеся к тротуару пузато-жопистые  легковые автомобили. Ужасно бесконечный путь длиной в — как я теперь думаю — сто метров через торчащими из снега чёрными сорняками по тропке на задниках жёлтых растянутых вдоль пустыря бараков напротив которых каменный песчаного цвета кирпича дом с круглым карнизом над цокольным этажом, за густыми кустами палисадника, где наконец, из выпуклых деревянных квадратиках дверь детского сада.

   

об этом уже говорил, что Mother Board или Fest Platte или как ещё она называется по русски я без понятия- в ящике с клубком нитей электропроводов, расписанным медью и серебром лабиринт по платам зелёных из пластмассы дощечек, все в таинственном совершенно мною непостижимом строении утаивала Mother Board в себе  фрагменты отрезка моей жизни, писала и читала мои увлечения, отчаяния, хлопоты или скуки пока до сих пор она не открыла экран однажды чёрным в никуда смотрящем окном, чтоб в моём прошлом убедить каждого моё отсутствие, как генеральная репетиция смерти.

Поехали на Хафель. Осень, бабье лето, солнце отжигает поверхность дня, не пЕкло, холодно, купаться холодно.

В толще воды видел щуку в её беззвучном стремлении.

Он так напряжённо щурился на солнце, что глаза острой щелью разрезал своё лицо и мне стало больно смотреть на него.


        

мне со сломанной ногой некуда деться, хотел было к «ночи музеев», музеи открыты до 12 ночи, или ко «дню истории» и посмотреть как массовка гуляет разодевшись в модах 18 века, или попасть случайно на какой-нибудь концерт в выходные, но не станешь же скакать на костылях по всему городу, в той жаре остаётся мне только сидеть на берегу, да купаться взором в египетской сине водоёма: краска для него, продукт калёных до полуторатысяч градусов извести, кварц и медь — холодный цвет воды в последнюю жару лета уже на закате, когда мне со сломанной ногой вообще делать совсем ничего, только смотреть тоскливо на пляж за мускулистыми торсами мужчин сочного цвета сепии, sepia afficinalis из чернильных желез каракатиц — раствор загара тел в слепящем блеске под солнцем ряби воды пруда, волшебство белка melanin в соке чернил, чтоб спрятать кальмара во тьме моря: такая густота моей сегодня живописи, тоска на пляже на фоне упомянутого пруда и ультрамарина неба из минерала lapislasuli горного афганистана, «по ту сторону моря» - ultramarin, значит, в переводе

никакой философии, может музыка, прочтёные книги, или для кого-то ещё и религия, что думал и чувствовал, ничего этого не стоит, ничему не поможет, никакой цены человеческому, лишь чувство страха — убивают организм, никакой разницы, что ж в том что человек мог кричать или петь, любить или был любим, какая разница во всём этом, к чему была мать, был ребёнком, вырос хорошим или плохим, когда боль знаешь ещё только живёшь, нечего вспомнить, только покорность палачу, только страх, только ожидание неизвестного, отупение, без надежды, убивают, мука тоски кровоточащего мяса, никакого соображения больше, больше ничего, давно не стало «прежде», прожитого, вся жизнь, ничего не было, сгустилось во тьму НИЧЕГО 



 давно известно: когда он предаётся идеи, отдаёт себя знаку, обращается в знак. Тем не обретает нового значения его экзистенция, но опредметчивает идея одушевлёное, индивидуум перестаёт иметь себя в своём распоряжении, становится объектом идеи. Какая не была бы цель идеи, которой служит живой предмет, какие не были бы принципы — всё одно — внешние условия по отношению к носителю идеи, религии, «гуманизма», или «за» или «против» - всЕ рАвно безчеловечны, хоть христианство, хоть ислам, революция или реакция. Бесчисленны преступления идеалистов и рыцарей веры.  Началом любого преступления — нивность и доверие прекрасному.

никто из мне когда-то близких, никто не отвечает на мои письма, никогда на мои письма им, никто не отвечал, те, с кем я был и десять лет вместе, и двадцать лет мы были близки, не осталось мне от тех лет никакого протокола наших с ними  бесед, никакой нет заметки письма их чувств ко мне, ничего им не было никогда записано, они презирали вообще письмо, им были смешны моим им письма, и сейчас наконец интернет, мне пишут, мне отвечают совсем мне незнакомые люди, когда в черноту экрана погружен лист романа, который я теперь читаю, вынернет из-под угла текста строка, объявление кого-то, кто теперь тоже в сети, я даже могу ожидать, что кто-то пошлёт мне: Hi! Was machst Du momentan? я отвечу тогда ему между делом, когда читаю как раз роман, или сам пошлю ему записочку, мы начнём друг-с-другом о чём-нибудь переговариваться, с кем, кого совсем незнаю, всегда на чужом мне языке проститься:  à bientôt ! - что могу ожидать «до скорого!», или в сети эллектрических дневников я кому-нибудь напишу коментарий и он оветит мне unverbindlich, ни к чему тебя не обязывающее, совсем незнакомые люди, не обязывающее ни к чему интмность беседы, но молчание мне близких, с которыми мы прожили вместе довльно значительный отрезок жизни, они никогда мне не ответят, может из-за страха этой обязаности к интимности письма,  обязаности вниманию ко  мне, к нашим отношениям, может все они бояться доверия слову, бояться вообще всякой близости с кем-то, зависимости, любят только самих себя, боться открыть мне в письме их любовь к самим себе, или что же ещё мне объяснит их молчание, чем же ещё оправдать их непривычку к письмам, зачем они читали мои им письма, если не отвечают, на полтысячи моих писем жене, нашему прощанию было тогда отвечено лишь пару телефоными звонками, или двадцать лет и более того через все страны и языки одной дружбы, на эти двдцать лет им не было отвечено письмом, кроме укора, что я слишком intensiv, и я всегда говорил оказывается в пустоту, я жил в пустоте молчания моего собственного слова, я чувствовал ничто, и не знаю были ли прочитаными сотни и сотни листочков моих писем, чьих черновиков полный целый сундук архива за сорок лет моего умения писать и читать, среди кучи бумажек нет ни одного мне адресованного письма, и только когда возник интернет, я могу там или здесь открыть в службе эллектрической сети ответы мне людей совсем незнакомые   

Я трагедию сегодня пережил: на обратной с дороги  от реки, где купаюсь —  полицыя улицу заперла; смотрю —  чего-то не понимаю: дом без крыши. Подъезжают пожарные — пожар что-ли? А дыма никакого. Ну потолкался там, от свидителей узнал, что румыны здесь живущее, решили дом в церковь перестроить. Начали лишние стены в доме разбирать. Камень за камнем.  Дом обрушулся. Двух — священик и рабочий — звалило. Оба мертвы.
Бабы плачут.

Толпа корреспондентов, телеведение, кругом куча румын, которые туда на молитвы ходили — в тот дом, так румыны, когда трупы пристера и рабочего в ящиках вынимать собирались, румыны зажгли множество свечей — прям на улице — между криминалполицей ауто, пожарниками, грузовиками техпомощи, авобусами помощи медицинской; зелёной труповоз полиции в сад дома медленно-медленно поехал.

Мертвецы сначало надо было выкапывать из руин. Вечер себя уже обзначил. Потом вытащили что-то, но в сумерках видно лишь какие-то ящики за спинами пожарников и полицаев.

Вот и вереница свечек по улице мерцает в полутьме улицы. Зажглись фонари.
 
Корреспонденты опрашивают всех любопытных. И девчока плачет. По немецки сказать ничего не может, но вроде она какое-то отношение к тому дому с румынами, полицейский всё одно и тоже ей говорит, девочка одно и тоеж отвечает что-то по-румынски.

Рядом корреспондент с ребёнком. Передал ребёнка сначала прохожему, пока он должен делать фото и расспрашивать, а потом сам стал с ребёнком хихикать, боловаться. Наконец и всем любопытным уже стало скучно.

А девочка, которая румынка, плакала. И пожарные, которые что-что из руин вытаскивали — у тех очень мрачные лица.

И кругом всяких разговоров среди прохожих на разъезде.

Вот через недели две потом, то есть — вчера, опять ехал той улицей. Уже из-далека увидел ограду сада, за которым руины дома. Ограда украшена венками, вдоль — свечи и лампады. Две фотографии погибших. Рабочий и священик. Молодые, улыбчивые лица.

В саду дома — большой днревяный крест.

зной
по раскалённой поверхности
 перед закатом летнего дня
 ему чужд
ветер оглаживает
 овевает
 поверхность полднем раскалёного дня
тяжёлая пряность смрада гнилой воды
неподвижной реки
 разгар лета
цветение ряски
всплески оживления вдалеке купающихся
хлюпает волна облизывая берег
 у моих ног
заросли
маленькие розовенькие шапочки цветочки мяты
тошнотворный аромат
бАсам моторов катеров
едва наладить хор
с баритономи гудков кораблей
бурит небо самолёт
опять смятено прочь
шуршанием ветра
взвизги купающихся детей

 время моей жизни числом моих годов,  года названы именами архонтов и  именами стратегов, или моего детства —  имён родителей, юности —любовями,  жизни названой военными походами,  бедствиями и эпидемией тифа — какая же  мне разница лет сотней и тысяч, из  чего не помню, кроме только моих зим,  влажной стужи седьмого месяца: Gamelion, и  роскоши хекатомбы (ἑκατόμβη) среди  гула зноя, пыли улиц Афины…
 Они — греки, не понимали бы наши  «Laufbahn»: номер года рождения, тысяча какого-то сотен и единиц названые дня  моего первого класса школы с букетом  в руке и новеньким портфелем.
 До Рождества Христова греки ещё жили  Судьбы,  - с тех пор поток информации  прибывающий ежечасно смывает все  судьбы, сегодня вписывает нас в  однозначный реестр года, места  рождения, перечисления дат законченного образования и  профессиональных занятий.
Греки ещё жили в Истории, мы это  разменяем на биографии…